Ярослав Гжендович 
Таксидермист

Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=68818725
«Таксидермист»: Издательство АСТ; М.; 2023
ISBN 978-5-17-116597-0
Аннотация

Палач во времена Французской республики встречается с воплощением смерти. Немецкая подлодка отправляется на встречу с непостижимым. Новорожденные младенцы предрекают людям грядущий конец света, а искусство таксидермии приводит к самым неожиданным результатам. Здесь не стоит раскрывать некоторые кулинарные секреты, под Рождество происходят самые неожиданные встречи, а желание построить лучший и справедливый мир оборачивается кошмаром наяву. То, что кажется естественным и безопасным, может неприятно удивить, люди становятся перед чудовищным выбором, и само время порой восстает против тех, кто решил с ним поиграть. Это миры Ярослава Гжендовича, создателя «Владыки Ледяного сада», и в них возможно все.

Ярослав Гжендович
Таксидермист

Jarosław J. Grzędowicz
WYPYCHACZ ZWIERZĄT

Copyright © 2008 by Jarosław J. Grzędowicz
© Кирилл Плешков, перевод, 2022
© Dark Crayon, illustration, 2022
© ООО «Издательство АСТ», 2023

Хобби тетки Констанции

– Аминь, – нараспев произнес ксендз, и сделанный из красного дерева гроб тетки Констанции мягко, будто погружающаяся подводная лодка, опустился на холщовых ремнях в яму.
Все было как положено – старое кладбище, окутанные туманом позеленевшие каменные надгробия, голые ветви деревьев, воронье карканье и небольшая группа одетых в черное родственников. Настроение портили лишь позвякивающая музыка из наушников моей двоюродной сестры и полные ненависти взгляды остальных участников церемонии. Вид у них был такой, словно им очень хотелось помочь мне броситься в яму вслед за гробом, а потом быстренько засыпать могилу и сплясать на ней качучу.
На похоронах стариков редко доходит дело до горестных рыданий. Тетка прожила очень долго, до самого конца оставаясь в добром здравии. Судьба избавила ее от постыдных симптомов старческой деменции. Горевать не о чем, поскольку смерть человека в таком возрасте вряд ли может стать для кого-то шоком. Тетка казалась неуязвимой, до последних дней ведя активную жизнь. Еще пару лет назад она путешествовала по миру, и вдруг одной февральской ночью тихо и спокойно угасла во сне, будто Бог отключил ее от сети.
Каждому бы так хотелось.
Когда я спросил врача скорой о причине смерти, тот лишь буркнул в ответ: «Девяносто два года, чего вы еще ожидали?»
С того момента началась моя жизнь. Я покинул братство бездомных. Пришел конец моим скитаниям, попыткам существовать на четырех квадратных метрах комнаты в квартире родителей. В двадцать восемь лет я стал человеком, имеющим крышу над головой – благодаря тетке. Я вовсе не был ее ближайшим родственником, просто меня она любила, а остальных – нет. Вот почему она переписала на племянника свою квартиру вместе с обстановкой, да еще и оплатила услуги нотариуса.
Именно потому по окончании похорон все молча разошлись, каждый в свою сторону, и никто на меня даже не взглянул.
Я украл у них теткину квартиру.
Лишь заперев за собой дверь на засов и положив связку ключей на комод, я понял, насколько все изменилось. Мои ключи. На моем комоде.
И впервые в жизни – моя собственная дверь.
Квартира, в которой я бывал тысячу раз, выглядела чуждо и странно. Дом окружал меня запахом тетки, ее привычками и чудачествами. Я не большой любитель древностей и не верю в сокровища в громадных сундуках на чердаке. Я чихаю, просматривая старые бумаги. У меня не лежит душа к фарфоровым безделушкам. А теперь мне предстояло среди них жить.
Первым кошмарным открытием стала кровать. Кровать с разворошённой постелью, в которой умерла тетка. Я не смог бы на нее лечь. Белье выбросил, но это мало чем помогло. Я знал, что придется выбросить и кровать. В холодильнике на блюдце лежал надкушенный ломоть хлеба с сыром. Фарфоровые зубы тетки оставили на бутерброде след в виде полумесяца.
Стол. Круглый столик, за которым она встречалась со своими четырьмя подругами. Они сидели за чаем, пирожными и вареньем, а потом, осушив очередную бутылку «Бабушкиной наливки», зажигали свечи, брались за руки и вызывали духов. Круглую крышку когда-то покрыли резьбой и инкрустацией в виде странных знаков: посередине переплетающиеся многоугольники, украшенные непонятными символами, а вокруг них кольцо с узорчатыми буквами алфавита. По этой крышке тысячи раз скользила специальная тарелочка, которую вели соединенные руки пяти старушек, желавших пообщаться с умершими.
А теперь умерли они сами. Тетка была из них самой старшей, но ушла последней. Конец.
Больше никаких шабашей.
Теперь тут будут стоять подносы с бутербродами, бутылки, иногда мой ноутбук. Фигурки, сложенные в картонные коробки, отправятся в подвал – так же, как и бо́льшая часть рассыпающихся справочников по оккультизму, книг тайного знания, амулетов и стеклянных шаров. Пламя свечей уже не будет беспричинно отклоняться от вертикали, и за шевелящимися от несуществующего сквозняка занавесками не замаячит призрак Мицкевича. Конец.
Теперь здесь живу я.
И все же я боялся первой ночи, проведенной на купленном в супермаркете надувном матрасе. В квартире царили необычная тишина и темнота. Куда-то исчезли звуки города – визг сирен, шорох шин, скрежет трамваев. Только тишина и торжественное тиканье больших часов, а также скрип старого паркета из-за перемены температуры, треск, с которым открывались покосившиеся дверцы шкафчиков, скрежет, с которым выдвигались и задвигались ящики.
Я знал, что со старой мебелью такое бывает. Вибрация. Температурные изменения. Слабые замки.
Но, несмотря на это, едва продержался до рассвета.
В последующие несколько дней я потратил все свободное время на наведение порядка в доме. Каждое утро закрывал открывшиеся дверцы и ящики, убирал вещи, странным образом вывалившиеся за ночь на пол. Выносил мешки старой одежды, коробки самого невероятного хлама и кухонной утвари, засохшей косметики. Но, несмотря на данное себе обещание, не притронулся ни к фигуркам, ни к картам Таро, ни к толстым фолиантам с тайными знаниями.
Отчего-то не посмел.
Все началось на третью ночь, когда я уже думал, что освоился в квартире. Я считал, что это всего лишь кошмарный сон.
Сперва было странное ощущение, будто я проваливаюсь сквозь матрас моей новой тахты и падаю куда-то в светящуюся пропасть. Я видел вокруг переливающиеся светящиеся силуэты, мелькавшие среди них морды странных пугающих созданий, лязгающие пасти, тянущиеся ко мне когти. А потом вдруг оказался голый в огромном зале с колоннами, под куполообразным потолком, где все сверкало чернотой, будто отполированный базальт. Вокруг кружили полупрозрачные призраки, покачиваясь, словно обрывки тонкого муслина. А где-то надо мной грохочущий голос с потолка задавал вопросы.
Странные вопросы – о ситуации в Ираке, что сказал какой-то политик, какая сейчас погода.
Иногда я знал ответ, а иногда нет, и тогда чувствовал разочарование допрашивавших меня существ – ледяное, пронизывающее до мозга костей, почти болезненное. Все это походило на некую пытку.
Я проснулся весь в поту, зная, что это всего лишь кошмар. И все же на следующую ночь боялся заснуть.
Потом понял, что это был не просто сон – когда то же самое случилось посреди бела дня, на кухне, над кастрюлей с супом. Все то же самое – страшное бессильное падение сквозь туманный неоновый космос, а затем допрос в черном зале с колоннами. Десятки вопросов, холод пола и ужас.
Когда вернулся, оказалось, что я лежу на кухонном полу, а в кастрюле шипят и дымятся приклеившиеся ко дну и стенкам обуглившиеся остатки моего супа.
Естественно, первым делом мне пришло в голову, что я сошел с ума. Но в это не так просто поверить, как кажется. Не считая странных приступов галлюцинаций, я рассуждал и вел себя как вполне нормальный человек.
Но как-то раз я оказался тогда не один. У меня гостила девушка. И мы вовсе не играли в карты.
Когда я очнулся на полу, ее уже не было. Она не отвечала на звонки, не хотела со мной разговаривать. Лишь несколько дней спустя я убедил ее рассказать, что случилось.
Она увиливала и выкручивалась, но в конце концов расплакалась и, нервно сплетая дрожащие пальцы, поведала мне всю историю.
Я исчез. Сперва стал в ее объятиях туманным и бестелесным, а потом вдруг исчез. И она осталась одна.
Каждый бы на ее месте сбежал.
Лишь тогда я позвонил Адриану.
Адриан – единственный известный мне настоящий оккультист. Он размахивает маятниками, постоянно рассказывает про энергии, сущности и заклинания. В течение многих лет я относился к нему как к безвредному психу, но теперь уже не был в том настолько уверен.
Он приехал сразу же. Для таких, как он, это неожиданная удача, так же как для знахаря – таинственная африканская болезнь, донимающая знакомого ординатора. Я беспомощно смотрел, как он ходит по моей квартире с болтающимся на веревочке грузиком в руке, как рисует на полу круги и буквы странного алфавита. Я слышал, как он бормочет себе под нос: «Ну и грохочет этот буфет, что тут вообще творилось?», «Этот портрет лучше бы снять», «А чем тут занимались, на этом полу?».
Мне самому хотелось все это знать. Я ждал диагноза. И мне даже в голову не приходило насмехаться.
– Возможно, квартира одержима духами, – наконец заявил он. – Говоришь, эта твоя тетка была оккультисткой? Думаю, за столько лет некоторые… сущности… в общем, духи, привыкли тут бывать. Теперь тетки нет, а они возвращаются. Либо сама твоя тетка чего-то хочет.
Стол привел его в восторг.
– Великолепно! Настоящее сокровище! Где она его взяла? С таким оснащением можно кое-что выяснить прямо сейчас.
И таким образом в моем доме вновь вспыхнули свечи, салфетка опять оказалась на стуле, и в гостиной снова наступили темные века.
Теткиным блюдечком мы не пользовались. Адриан подал мне одну руку, а другую, с маятником, вытянул над серединой стола. Мне полагалось лишь сидеть, положив руки на крышку, и не мешать, но я все равно чувствовал себя идиотом.
Вся процедура заняла не так уж много времени. Грузик сперва начал покачиваться, потом дергаться во все стороны, и наконец, отклонившись вбок, указал на первую, вырезанную на краю стола букву: «З». Потом на следующую, за ней на еще одну…
– ЗДРАВСТВУЙ, КШИСЬ, – читал Адриан. Волосы у меня встали дыбом. Меня обдало холодом, пламя свечей отклонилось в стороны. Я сглотнул.
– Здравствуй, тетя, – ответил я. Не слишком умно, но найдите кого-нибудь, кто знает, как себя вести в подобной ситуации. – Как там у тебя дела?
– СПЕРВА Я НЕМНОГО СКУЧАЛА, – деревянным голосом зачитывал Адриан. – НО ТЕПЕРЬ УЖЕ ВСЕ ХОРОШО. ТЕПЕРЬ Я ВЫЗЫВАЮ ЖИВЫХ.

Часовщик и охотник за бабочками

Прежде чем приготовить мне утренний кофе, экономка ходит за первыми покупками. На моем столе кое-что ежедневно должно быть свежим – рогалики с маком и тмином, пончики и булочки от Венцеля, коробка «египетских». А также «Время», «Ежедневный иллюстрированный курьер» и «Газета Польская».
Утро я начинаю с прессы. Это не те газеты, что в мои времена. Вы не найдете в них слова «оргазм» – пока что это неисследованное явление и в любом случае тайное. Вы не увидите женского соска, голых ног или ягодиц. Нет также понятий «менеджер», «видеофайл», «гипертекст», «концептуализм» или определения «теплая гейская атмосфера»…
Я пробегаю взглядом статьи, те бесстыдно обнажают точку зрения авторов, не знакомых с политкорректностью, и одновременно маскируют обычное невежество. Статьи, основанные на сплетнях, свидетельствах, сведениях, передаваемых по телеграфу или телефону. Меня забавляют такие слова, как «референция», «сударыня» или «городовой», но лишь мимоходом, вызывая самое большее легкую снисходительность.
Я ищу слова, восприятие которых у меня особо обострено – имена, события. Некий признак того, что мир намерен пойти путем, знакомым мне по учебникам истории.
Через год наступит сентябрь тридцать девятого. И хотя я знаю, что ничего не произойдет, все равно прекрасно понимаю, что буду постоянно поглядывать на небо в ожидании бомб.

* * *

«Нужно было заходить с пик, – мрачно подумал ксендз Гожельский. – И, может, еще не пить столько вишнёвой. Прямо-таки грех. Наверное…»
Бричка тарахтела по гранитной мостовой, за шпалерами лип у самого горизонта начинало синеть небо. Близился поздний осенний рассвет. Гаврила хлестнул лошадей, стук копыт участился. Порывшись в кармане пальто, ксендз нашел папиросницу и спички. Широкая спина Гаврилы, как обычно в четверг, выражала лишь святое негодование, хотя возница не осмелился произнести ни слова. Ксендз сунул папиросу в пересохшие губы и загремел спичечным коробком.
«А еще не есть столько утятины, матерь Божья, – продолжались молчаливые угрызения совести. – И столько паштета… Ну и еще колбаса из кабана и грибочки… И «Охотничья», боже мой… Сколько я всего выпил? Не считая вина, естественно, вино – напиток евангельский. Хотя рябиновка вряд ли, – забеспокоился он. – Так же как арака, сливовица и английский виски. Рябиновка необходима для здоровья, но, боюсь, я пил еще какой-то коньяк, хотя нельзя же после ужина не выпить коньяка… Особенно французского…»
Спичка попала нужным концом о коробок, и отец Юзеф затянулся ароматным дымом.
«Надеюсь, я не делал никаких свинских предложений дамам. Вдова на прощание так странно улыбалась… Боже мой, насколько же слабо тело, – озабоченно подумал он. – А уж мое, похоже, слабо вдвойне. Что я ей наговорил? Ах да – я же танцевал!.. – Ксендз на мгновение очнулся, словно ударенный роковым воспоминанием. – И пел „журавейки“!.. Прости, Господи…»
Молчавший до сих пор Гаврила тяжело сплюнул сквозь зубы.
Бричка катилась сквозь плотный угольно-черный предрассветный мрак, среди деревьев висели полосы тумана, копыта звонко стучали по мостовой.
Первая вспышка хлестнула синей ацетиленовой голубизной в то самое мгновение, когда несчастный ксендз уже проваливался в тяжелый от угрызений совести сон. Словно бесшумный удар молнии среди пустых пастбищ, яркий свет рассек дорогу полосами теней и исчез. Снова наступила темнота.
Видневшаяся на горизонте главная улица Бернатича, уже год как освещенная электрическими лампами и мерцавшая будто шнурок светящихся бус, внезапно замигала и погасла, будто село исчезло в брюхе мрачного левиафана. Наступила безраздельная тьма – казалось, будто погасли даже звезды. В глубокой непроницаемой черноте хором завыли собаки.
– Морока одна с ентой електрикой, – буркнул Гаврила и снова хлестнул поводьями. – Но! Пошла!
Грохот копыт участился, но было почти ничего не видно. Два фонаря со свечами, висевшие по бортам брички, давали не больше света, чем если бы горели в бочке с черным кофе. Их отблеск едва доставал до дороги, задевая стволы на обочине.
«Добраться бы до дома, – подумал ксендз. – И в постель. Вряд ли я сегодня еще на что-то способен…»
Очередная вспышка залила окрестности ртутным сиянием, изрезав дорогу полосами теней и разлившись по полям.
– Какого черта… – пробормотал ксендз Юзеф, заслоняя рукой лицо.
Первым делом ему пришло в голову, что кто-то занялся сваркой или где-то вспыхнул пожар. Почему под утро и в чистом поле – неведомо, но, к чести ксендза, суеверным человеком он не был.
Бричка остановилась.
– Господи Иисусе… – срывающимся голосом вскрикнул Гаврила.
«Значит, у меня все-таки не белая горячка, – рассудительно подумал Юзеф. – Раз и Гаврила видит то же самое. Значит, наказание за неумеренность в еде и питье…»
Посреди поля сиял большой купол, освещая окрестности. В воздухе ощущался странный металлический привкус, как во время грозы, а Гожельский почувствовал, как у него встают дыбом все волосы на теле. Подобное попросту не умещалось в голове, но он не считал себя готовым к тому, чтобы увидеть чудо. Только не сегодня… Не на полпути между ужином у графа и глубоким сном в уютном доме. Вздремнуть, отслужить заутреню, а потом принять аспирин и вернуться в постель. Не самый подходящий момент для чудес. Не сегодня.
Пылающий посреди поля светящийся купол слегка потускнел, и внутри стало можно различить фигуру голого мужчины, который скорчился, обхватив себя руками и опустив голову. Вокруг по идеально геометрической окружности горела трава. Ксендз окаменел.
Гаврила, напротив, снова заорал: «Господи Иисусе!», спрыгнул с козел и не раздумывая кинулся бежать во тьму с такой скоростью, будто тренировался до этого всю жизнь. Ксендз остался один на сиденье брички, среди горящего в ночи синего сияния. Лошади заржали, объятые внезапным страхом.
Юзеф Гожельский мог быть слегка под мухой, мог стареть в своем приходе вдали от возможного благочестия, мог тратить впустую время, сражаясь во дворе в карты или триктрак и заигрывая с овдовевшими дамами, но при этом он оставался не просто обычным сельским священником. Прежде всего он ощущал себя полевым капелланом Двадцатого эскадрона моторизованных уланов, и с этой точки зрения относился к своему предназначению со смертельной серьезностью. Не в смысле сдержанности, скромности и набожного смирения – этим ксендз никогда особо не отличался – но, когда дело принимало серьезный оборот, его вера превращалась в гранитную скалу.
Тяжело вздохнув, он поднялся с сиденья и, открыв находившийся под ним ящик, достал оттуда сверток. Развернув оливкового цвета тряпку, Юзеф извлек треугольную деревянную коробочку с закругленными краями. Какое-то время его дрожащие и онемевшие от холода и алкоголя пальцы сражались с ремешком, после чего священник сумел открыть крышку на более короткой стенке коробочки и достать из нее масляно блестящий черный пистолет с длинным дулом и продолговатой, словно ручка сливного бачка, рукояткой. С треском передернув затвор, он перевернул деревянную кобуру и одним движением закрепил ее на конце рукоятки. Оружие таким образом обрело импровизированный приклад, а ксендз-ротмистр Гожельский подозревал, что сегодня ему потребуется намного больше точек опоры, чем одна только земля под ногами. Подняв воротник пальто, он достал из кармана четки, повесил их на шею, перебросил пистолет в левую руку и совершил над ним крестное знамение. Кроме четок, у него ничего больше не было, но и собирался он вовсе не на причастие, а сыграть в вист. Маузер под сиденьем брички путешествовал с ним всегда – отчасти как память, а отчасти на всякий случай. Никогда не знаешь, не захочется ли кому-нибудь, встретив ночью повозку с безоружным слугой Господним, затеять драку. Скажем, какому-нибудь социалисту. Времена настали более чем безнравственные.
Спрыгнув с двуколки, ксендз бросил папиросу на дорогу, растер ее подошвой и, нащупав в темноте крестик на конце четок, перепрыгнул через канаву, после чего двинулся через пастбища в сторону света.
Найдя внутри деревянной кобуры ремешок с карабином, он пристегнул его к кольцу на конце рукоятки. Теперь можно было повесить пистолет на плечо и в случае чего показать, что в руках ничего нет. Он знал, что успеет схватиться за приклад быстрее, чем кто-либо мог предполагать, а оружие пока что останется невидимым.
Шагая по пустому пастбищу в сторону странного резкого света и отбрасывая на бурьян длинную тень, он вспомнил о лежавшей в кармане плоской металлической фляжке, которую обычно никому не показывал, поскольку припаянная к ней эмблема Корпуса полевых капелланов казалась ему кощунством. Теперь, однако, плескавшаяся внутри арака соблазнительно напомнила о себе. Сделав еще несколько шагов, он подумал, что сейчас не самое подходящее время для глотка перед атакой. Сегодня он и так уже достаточно выпил, так что лучше, если руки будут действовать вернее.
Для благословений, естественно.
Он видел круг пылающих кустов, но это был обычный огонь, вполне понятный и обыденный. Его мог бы затушить кто угодно. Однако лиловая светящаяся сфера, окружавшая силуэт сидящего на корточках человека, и метавшиеся вокруг молнии, которые лизали невидимый купол, выглядели отнюдь не обычно. «Может, какой-то аэроплан разбился?» – беспомощно подумал ксендз, прекрасно понимая, что подобные мысли – полнейшая глупость.
Уже слышался резкий треск разрядов и странное басовитое гудение, отзывавшееся даже в зубах. В воздухе ощущался металлический запах грозы и дурманящая вонь тлеющей травы. Ксендз почувствовал, как его бьет дрожь – мелкая и колющая, не совсем такая, как от страха.
Вдали мрачно завывали хором собаки.
Молнии внезапно погасли, оставив после себя зеленые зигзаги на сетчатке Гожельского и смолистую черноту вокруг. Лишь вокруг тела скорчившегося мужчины светился зеленоватый нимб, отбрасывая слабый свет на траву и лицо ксендза.
Мужчина сидел упершись руками в землю и опустив голову, не шевелясь, будто полностью лишился сил. Его отчетливо видимое тело еще испускало зеленоватое, похожее на фосфорное, свечение. Гожельский различил широкие плечи, выгнутую дугой спину и ягодицы. Разум священника словно оцепенел, отказываясь что-либо понимать.
Человек, сидевший в обведенной кру́гом горящей травы яме в форме идеального полушария, внезапно поднял голову и с усилием встал. Он был очень высок, с необычно правильными чертами лица, в которых чувствовалось нечто неземное.
Беззвучно шевеля губами, ксендз поднял крестик четок, который держал в пальцах.
Голый мужчина тряхнул головой, будто оглушенный боксер, и выпрямился. Капеллан опустился на колени в мокрую траву.
– Я недостоин, Господи… – проговорил он. Больше ему ничего в голову не пришло. Он откашлялся, прочищая пересохшее горло, и повторил: – Я недостоин… Я даже никогда не верил в ангелов… То есть… Иисусе, помилуй…
– У множества же уверовавших было одно сердце и одна душа, – неожиданно громогласно произнес пришелец. – И никто ничего из имения своего не называл своим, но все у них было общее.
– Деяния апостолов, глава вторая, стих сорок четвертый… – узнал Гожельский. Проповедь о братской любви. И тут понял, что кем бы ни был пришелец, он голый и наверняка замерз. Сняв пальто, ксендз подал его незнакомцу.
– Не было между ними никого нуждающегося, – продолжал тот, надевая пальто ксендза, – ибо все, которые владели землями или домами, продавая их, приносили цену проданного.
– Да, да… Само собой, – ошеломленно пробормотал ксендз, шаря в карманах в поисках бумажника и сомневаясь, что двадцать гульденов, которые он носил с собой на мелкие расходы, и шестнадцать пятьдесят, выигранные в вист у графа, – достаточное пожертвование для ангела.
– Анания! Для чего ты допустил сатане вложить в сердце твое, – проговорил бархатным голосом ангел, – мысль солгать Духу Святому и утаить из цены земли?
Капеллан окаменел. Он прекрасно помнил, что было дальше.

* * *

Над горизонтом серело пасмурное небо. Мелкий дождь погасил тлеющую траву, а серый дым от идеально круглого пожарища поглотили низкие полосы слоистого тумана. Наступал мрачный синий рассвет.
Каркали вороны.
На дорогу вышел высокий мужчина в черном пальто и слишком короткой для него сутане. Рукава едва доставали до локтей. На плече у него висел на ремне пистолет с длинным дулом и закрепленным на рукоятке деревянным прикладом. Сдвинув шапочку-биретту на затылок, он достал украшенную эмблемой Корпуса капелланов фляжку и сделал большой глоток, после чего сунул в рот папиросу и одной рукой зажег спичку. Бросив спичку на землю и шлепая расшнурованными ботинками, он направился к стоявшей на дороге небольшой бричке, едва видимой в синих предрассветных сумерках.
Лошади неуверенно ржали и переступали копытами, тревожно озираясь через плечо.
Мужчина вскочил на козлы и отпустил тормоз.
– Ну, гнедые, – сказал он, – едем к дому священника.

* * *

– Позволите присесть?
Мейер поднял взгляд от газеты и молча показал на стул напротив. Гость сел не снимая шляпы. Мейер отхлебнул кофе и взял со стола коробку с папиросами. Пришедший покачал головой, а затем наклонился к хозяину.
– Ой, не цимес, что вас так легко найти, пан Мейер, уж таки скажу я вам.
– С чего бы, пан Гольцман?
– Ну, раз уж вы меня наняли, значит, хотите-таки знать, когда оно случится. А мне так сдается – стоит вам узнать, что оно наконец случилось, как вам, может, бежать таки придется, пан Мейер.
– Пан Монек, – спокойно сказал Мейер, – хватит выделываться, и говорите по-людски. Тут вам не кабаре. Ничего не понимаю. Куда я должен бежать?
– Ой-вэй, а что ж вам в моей речи не нравится? Я что, таки не по-людски говорю? Я к вам пришел как Монек Гольцман, а Монек Гольцман всегда по-людски говорит. Если мне вдруг таки понадобится, чтоб меня за гоя принимали – стану говорить как Евгениуш Бодо.
– К делу.
– Вы хотели знать, когда кое-что произойдет. Ну так я вам говорю, что оно произошло.
– То есть?
– Я пришел к вам домой. Мне мои люди и по телефону позвонили, и депешу прислали. Ну так вот, я взял и приехал на такси, пан Мейер, так что вам это будет стоить гульден и сорок грошей сверху. Прихожу, а та девушка, что вам готовит, говорит, что вы ушли. Ну, думаю, раз сегодня пятница, то пан инженер Мейер сидит внизу в «Земянской», читает газеты и пьет кофе. И, как я понимаю, те, кто вас ищет, тоже про это знают. Нехорошо это. Слишком уж вы предсказуемы, пан Мейер.
– Так что случилось?
– На позапрошлой неделе кто-то ограбил дом ксендза, а его самого нашли убитого в поле, совершенно голого. Так, как вы говорили. Забрали все деньги, что у него были, все сбережения из дома, даже бричку. Взяли пальто и всю одежду, ботинки тоже. Оставили, прошу прощения, в чем мать родила, и шею свернули. Это было на Подолье. Вы еще велели выигрыши проверять. И – представляете, в Бердичеве один ксендз три дня спустя выиграл на скачках десять тысяч. Это раз. Потом, значит, в Львове полиция нашла ночью одного чудака, тоже был голый и нес всякую чушь, якобы памяти лишился. Знал только, как его зовут. О, как раз кельнер подошел – возьмите мне сто грамм тминной, пан Мейер, и сами лучше тоже коньяка возьмите. Тот задержанный светился в камере, пан Мейер, будто его фосфором намазали. К утру все прошло. Вдобавок обеспамятевший через несколько дней сбежал из больницы, а потом некто очень на него похожий выиграл в лотерею «Клевер» две тысячи гульденов. Это два. И вы тоже говорили, что так может случиться. Следом кто-то убил артиллерийского офицера и тоже оставил его с голым тухесом на улице. Деньги, одежду – всё забрали. И это, пан Мейер, три. Но это случилось вчера на Повислье. На том же самом Повислье одна баба подняла шум, будто видела дьявола, который среди молний народился. Вы мне никогда не говорили, в чем тут дело, но что-то мне сдается, придется вам срочно уехать. Я прав?
– А откуда вам пришло в голову, будто меня кто-то ищет?
– А кто сказал, будто мне что-то в голову пришло? Нет, я могу понять, если кому-то дадут по башке и сопрут деньги. Ну, еще пойму часы или пусть даже шубу. Но если кто-то крадет даже подштанники и ботинки, то это уже, скажем так, ненормально. Так же как ненормально убивать человека за пару грошей и какие-то тряпки. Что за гешефт – болтаться в петле за чужие портки? Мне не нужно, чтобы мне что-то приходило в голову – я детектив, и мне нужно, чтобы вы мне заплатили за работу, которую я для вас делаю. Если вы вдруг уедете, или вас найдут голого где-нибудь в поле, кто мне заплатит? Король Зигмунт? Я вовсе не потому работаю, что мне заняться нечем, пан Мейер. Я всего лишь бедный еврей, но не настолько глуп, чтобы не понимать, что вам нужно знать об этих самых голышах вовсе не для смеха. Да вы коньяк одним глотком опрокинули! Кто ж так французский коньяк пьет, пан Мейер? Разве что какой-нибудь русский… А папироса вам во рту на что, если предыдущая еще в пепельнице тлеет?
– А кто вам таки сказал, будто я вам не заплачу? – спросил Мейер, поймав себя на том, что начинает говорить с тем же акцентом, что и детектив. – Вы получите свой гонорар, можно даже прямо сейчас. Чеком.
Достав из кармана пиджака авторучку и чековую книжку, он ненадолго задумался, вздохнул и заполнил соответствующие рубрики.
Гольцман тихо присвистнул.
– Кто ж они такие, пан Мейер? Спрашиваю еще до того, как возьму чек. Ибо сдается мне, что таков он именно затем, чтобы я ни о чем не спрашивал.
– Есть вещи, пан Раймонд, о которых лучше не спрашивать. – Мейер потер лицо жестом крайне уставшего человека. – Впрочем, я мог бы вам сказать, но вы наверняка бы подумали, будто я… как это у вас говорится – «мешугене»?
– Мне уже пора начинать бояться?
– Если вы не перейдете им дорогу – нет. Но если им удастся то, что они хотят сделать, то… Оглянитесь вокруг. Вам нравится этот город?
– С чего бы он должен мне не нравиться?
– Он исчезнет. Исчезнет в одно мгновение вместе со всем миром. Да, здесь будет стоять другая Варшава, и в ней будут жить другие люди… Но не будет ни этой улицы, ни таких, как вы, и таких, как я, тоже. Разразится большая война, которая сметет все с лица земли. А потом… Впрочем, слишком долго рассказывать, пан Монек. Все изменится, и вовсе не к лучшему. Даже прошлое…. Вообще всё.
– И это собираются проделать трое голых гоев?
– Их больше. И вы сами знаете, что они уже не голые.
– Где?
– Не «где» – только «когда». Во всей истории. На всей линии времени. Они устроят небольшой саботаж. Тут убьют человека, там что-нибудь разрушат или, наоборот, перенесут с одного места на другое. Но все будет так, как если вытащить кирпичи с самого низа груды. Небольшие перемены приведут к большой. Огромной, с целый мир.
– Знаете что? Вам незачем мне что-либо говорить, а я вовсе не собирался вас о чем-то спрашивать.
– Сделаете для меня кое-что еще, пан Монек?
– Смотрю я на этот ваш чек, и сдается мне, что, похоже, таки придется. Но вы правы. Что-то у вас с головой явно не того.
Мейер раздавил в пепельнице «египетскую» и наклонился к детективу:
– У вас есть револьвер?

* * *

Раз, два… Раз, раз… Не знаю, зачем я это делаю. Если у меня все получится, никто не поверит этой записи. А если ничего не выйдет – запись исчезнет вместе со мной и этим миром. В нашей истории, в тысяча девятьсот тридцать восьмом году, нет магнитофонов, по крайней мере для бытового использования. Здесь, в этой реальности, они дороги, но вовсе не столь редки. Через три-четыре года у нас появится телевидение, хотя не знаю, стоит ли этому радоваться.
(Кашель. На фоне – лай собаки и звуки играющей во дворе шарманки. Шаги, звук закрывающегося окна. Сперва одна створка – слышен скрип засова, потом – другая. Становится тише. Скрипит кресло.)
Еще раз. Я решил это записать, поскольку недавно пытался кое-кому все объяснить и оказалось, мне не хватает слов. Просто не выходит. Мне не с кем поговорить. Может, мне нужна… некая терапия. Мне хотелось бы… объяснить, почему я делаю то, что делаю. Я предал своих близких. Я предал не только свою страну, но и мир, и, собственно, всю планету. Я предал свое время.
(Звук откупориваемой пробки, плеск жидкости, льющейся в сосуд из толстого стекла. Неопределенный шорох, треск спички. Вздох.)
Я родом из две тысячи сорокового года, и на самом деле меня зовут Мунир Козловский. Официально я – сотрудник ЕТА, Европейской темпоральной администрации. Мы занимаемся исследованиями путешествий во времени. Вернее – занимались. Официально программа приостановлена. Я работал в Европейском центре темпоральной трансмиграции в Карандаше под Марселем. Все началось тридцать лет назад с передачи информации о квантовом состоянии атома на тысячную долю секунды в прошлое. Десять лет спустя удалось переправить обезьяну на неделю назад. А седьмого ноября две тысячи тридцать седьмого года отправили человека, темпонавта Колина Филиппа Дернье. О том, что его отправят, узнали год назад, но не поверили. Он появился в лаборатории ЕТА, спустился в кафетерий и выпил кофе, хотя одновременно находился в учебном центре под Эссеном. Тогда это сочли городской легендой.
(Сухой иронический смешок, без тени веселья.)
Все должно было обернуться просто прекрасно. Заскочить на строительство пирамид и увидеть, чем передвигали эти чертовы блоки. Сфотографировать Иисуса на кресте. Приветствовать Колумба транспарантом: «AMIES GO HOME!» Помахать Жанне д’Арк. Проверить, кого на самом деле изобразил да Винчи в «Тайной вечере». Несколько исторических экскурсий, за три с половиной миллиарда евро каждая.
А потом оказалось, что истории не существует.
По крайней мере, нашей. Это какой-то другой мир. Хотите знать, почему пал Рим? Знаете, каков ответ? «А он что, пал?» Аттила? Погиб под Альтинумом. Если кто-то хочет знать, почему гуситы были разбиты под Белой Горой, то мне очень жаль. Можно самое большее проверить, почему они победили и каким образом завоевали Силезию и Судеты, а также распространили реформацию на пол-Европы. Разделы Польши? Какие разделы? Геттисберг? Сорри, господа, у нас две Америки. Гражданская война закончилась перемирием. О Гитлере даже мне уже говорить не хочется. Он сидит в психушке в Висбадене, так и не сделав политической карьеры.
(Звон стекла. Мгновение тишины, шорох одежды, далекий звонок трамвая.)
Как чисто академическая проблема, это выглядело даже забавным. Мы наткнулись не просто на параллельный мир – его просто не могло быть. У меня не очень получается все это изложить, но время представляет собой информацию, по крайней мере на квантовом уровне. Ну, здравствуйте – вы не знаете, что такое кванты? Это такие особенные элементарные частицы энергии. Время подобно струне, и мы, темпонавты, путешествуем в виде информации по этой струне. Мы распадаемся на квантовые частицы, заряженные информацией, и вновь собираемся в другом месте, из аналогичных частиц – позитрон за позитроном. Так что пространство тут не имеет никакого значения. Теоретически во время физического перемещения во времени Земля и вся эта часть Галактики должны исчезнуть у вас из-под ног. Вселенная пребывает в движении. Поэтому мы путешествуем в виде чистой информации вдоль линий временны́х данных. В пространстве, в котором временной и пространственный векторы приближены к точке. Неважно. Оттуда одинаково близко до любого мгновения прошлого. Вот о чем речь. Для этого требуется термоядерная энергия стоимостью в три с половиной миллиарда евро. С ее помощью можно было бы разогнать «тойоту» до скорости света. «Тойота» – это автомобиль. С водородным двигателем. Неважно.
(Треск спички. Приглушенный звон падающего в стакан кубика льда и плеск жидкости. Стук стакана о стеклянную крышку.)
Важно то, что мы не оказались в каком-то ином, альтернативном прошлом. Это была наша временна́я линия, но мир выглядел совершенно иначе. Похоже, но все же иначе. Ничто не совпадало. Хуже того, оказалось, что процесс расширяется.
В данный момент наша история простирается примерно до семнадцатого октября тысяча девятьсот сорок шестого года. В тот день живы наши предки: бабушки, которых сегодня помнят старики, дремлют в креслах-качалках, не зная, что позади у них всего несколько часов жизни. На стенах видны следы от снарядов после войны, которой никогда не было. Работают монетные дворы, чеканя монеты, которые у нас лежат в коробочках на блошиных рынках. Днем раньше солнце встает над совершенно иным миром. Миром, который пожирает наш со скоростью два дня за день, продолжая ускоряться.
Ваш мир, ваша история пожирают нашу.
Время должно быть непрерывным. Последовательность событий и так далее. Но не в этот день. Не в октябре тысяча девятьсот сорок шестого года. С каждой секундой реальность превращается в совершенно иную. Мир, в котором двадцатый век выглядит как гибрид Верна и Конана Дойла с немалой примесью Гашека, внезапно превращается в мир Трумэна и старика Сосо, в Европу, разрушенную Второй мировой войной, тогда как на самом деле не было даже Первой… И не спрашивайте меня, что помнят наши старики. Черт их знает, что они помнят. Наверняка то прошлое, которое существовало, пока было настоящим, но на оси времени сменилось другим. Просто, да?
Интересно, что случится, когда мир, в котором я сейчас нахожусь, охватит мое родное время… Когда я подкачу к нему будто серфер на волне Нового времени. Исчезнет ли все за долю секунды? И можно ли будет это вообще заметить?
Именно тогда вся программа отправилась под сукно – когда оказалось, что наше прошлое ежедневно сжимается на два дня и в течение каких-то сорока лет наступит самая тихая и самая быстрая катастрофа, какую кто-либо только мог себе представить. Конец Европейскому союзу, Исламской Арабской Сунне, Содружеству Независимых Государств, биохимическому терроризму, клонированию и так далее. Конец Интернету, политкорректности, Новым Левым и Республиканскому Возрождению. Конец топливному кризису и теории глобального потепления. Не помогут ни протесты, ни петиции, ни общественные выступления, ни ленточки очередного цвета. Конец. Оревуар.
Трудно точно сказать, где появились первые различия между нашими временами. Предполагалась четкая, соответствующая теориям и научно-фантастическим рассказам схема. Единственное событие. Единственный роковой момент, в котором что-то произошло иначе: на ступенях Форума какой-нибудь римлянин поскользнулся на оливке и в итоге не зачал сына, и так далее. Единственное критическое событие, изменения от которого разошлись словно круги на воде, сгенерировав ваш мир.
Только не спрашивайте, как и откуда нечто подобное могло появиться в прошлом, которое уже имело место. Я спросил. Лучшего в мире физика-темпоральщика. Нобелевского лауреата.
Еще в Карандаше.
У него имелись две электронные доски, перемещавшиеся вверх-вниз по рельсам, и световое перо. Я ни разу в жизни не видел, чтобы кто-то писал на доске столь мелкие значки – меньше ногтя на большом пальце. Он исписал этими значками обе доски, наоткрывал вспомогательных окон с анимациями и уже собирался стереть начало, когда я не выдержал:
– Господи, Даладьер, что вы делаете? Что все это значит?
– Если коротко, – ответил он, выключая перо, – это примерно значит, что мы ни хрена не знаем, коллега. Просто так уж оно есть – и все. Что бы мы на этот счет ни думали.
Оказалось, все не так просто. Не существует единственного изменения, от которого все зависит. Недостаточно вытащить из воды тонущего предка Юлия Цезаря или застрелить дедушку человека, изменившего мир.
Есть тысячи изменений, больших и малых. В каждом из этих случаев наша история спокойно могла пойти тем же путем, и даже казалось, будто так и должно быть, но отчего-то не пошла. Так, будто что-то становилось на ее дороге. Сражения, которые вдруг повлияли на судьбы государств, хотя куда более серьезные войны не меняли ничего. Загадочным образом погибшие цивилизации – без всяких причин, будто кто-то их попросту стер. Гениальные законы и изобретения, которые должны были работать, но отчего-то не хотели. Периоды, когда люди остервенело вцеплялись друг другу в глотку, хотя война была последним, в чем они нуждались. Тысячи и миллионы изменений, редко зависимых от единственной детали, вроде удачного покушения вместо неудачного. Попросту вдруг оказалось, что река времени течет не по тому руслу, как нам казалось. Тут осела земля, там камень упал в поток, где-то рухнула запруда, а где-то, может, хватило трепетания крыльев бабочки.
Это была уже другая река.
Что-то, однако, следовало делать. Наше время заканчивалось, но мы вовсе не были безоружны. Можно было заглянуть в прошлое. Можно было даже послать туда человека. Можно было принудительно вызвать перемены. Вот только никто не знал, какие именно и где. И тогда к нам прислали спецов по математике хаоса с их кошмарными квантовыми компьютерами.
Именно они разработали теорию узловых критических точек. Теорию крылышек бабочки.
Трепетание крыльев бабочки в Нью-Йорке может вызвать землетрясение в Шанхае… Оно может развернуть течение времени. Только бабочек нужно много…

* * *

Это был вполне пристойный пригородный район с одноэтажной застройкой. Идеальное место для жизни. Дома в тени деревьев и обсаженные кленами улочки. Место, где можно прогуливаться посреди ночи, рискуя самое большее тем, что тебя облает из-за забора какая-нибудь псина. Место, большинство жителей которого ездили на собственных автомобилях, где до полудня можно было встретить лишь сплетничающих возле магазинчика молоденьких служанок и где даже полицейский участок окружали деревья. Мир чаепитий на веранде, наливок, клубники и сигар.
Приличное соседство – не чрезмерно богатое, но и не бедное. Адвокаты, врачи, офицеры, инженеры, государственные чиновники, банковские служащие. Но все достаточно среднего уровня – никаких расфуфыренных звезд. Люди, которые в воскресенье играли в теннис, ездили отдыхать как в Сопот, так и в Канны или Триест, а вечерами водили своих ухоженных и пахнущих французскими духами жен в приличные рестораны. Вполне неплохая размеренная жизнь, не слишком богатая, не слишком бедная – в самый раз… Жизнь, которую мог бы вести и постовой Кундера, если бы слушал отца и учился вместо того, чтобы бить баклуши. Если бы он стал автомехаником, может, уже купил бы собственную мастерскую и такую вот виллу. А в руке вместо патрульной дубинки держал бы ручку зонтика, трость или теннисную ракетку. Вместо суконного мундира с латунными пуговицами носил бы легкое пальто из шерсти ламы, с меховым воротником, и на глаза ему падала бы тень не козырька полицейской фуражки, а полей приличного английского котелка. В это время, вместо того чтобы топтать мостовую в патруле, он возвращался бы с игры в карты, а дома его ждала бы стройная темноволосая жена, такая, как пани Ядзя. Красивая и изящная.
Кундера вздохнул. Могло быть и хуже. Здесь, в районе Черняковских садов, патруль скорее походил на прогулку. Он мог угодить на Шмульки или Повислье, где ему пришлось бы пробираться будто крысе, судорожно сжимая дубинку, которая здесь служила лишь для того, чтобы небрежно ею помахивать, дразнить собак и стучать по заборам. Там его ждали бы воняющие мочой темные подворотни и закоулки, забитые мусором сточные канавы и пьяные дворники. В руке любого прохожего могли внезапно блеснуть бритва, кусок велосипедной цепи или сделанный из кроватной пружины и свинца кастет. Здесь же никогда не случалось ничего, что требовало бы вмешательства пешего полицейского, ничего худшего, чем застрявший в ограде головой мальчишка, соседская ссора или залезший на дерево кот.
В Черняковских садах ничего не происходило, и ничто не отклонялось от нормы в большей степени, нежели юная горничная, расхаживающая голышом по комнате при открытых занавесках.
К примеру, тут никогда прежде не видели рослого ксендза, который сидел на корточках возле калитки, ковыряясь отмычкой в замке. Ему светил электрическим фонарем некий господин в дорогом плаще от Берберри и цилиндре на голове.
Постовой Кундера вовсе не был дураком. Но даже кто-то достаточно сообразительный редко в состоянии быстро опомниться в столь сумасбродной ситуации. Трудно сказать, что больше сбило его с толку – ксендз-взломщик или сочетание цилиндра с клетчатым плащом и шароварами. В другом времени и в другом мире для этого придумали определение «когнитивный диссонанс».
При виде обычных негодяев или даже просто рядовых мужчин он знал бы, что делать. Но картина, явившаяся ему в свете газовых фонарей, походила на лихорадочный бред.
– Что тут происходит? – попытался прогреметь во весь голос постовой Кундера, забыв приготовить свисток, а прежде всего – повесить дубинку на пояс и достать револьвер.
Ксендз лишь поднял брови, продолжая спокойно возиться двумя стальными шпильками в замке. Щелкнул засов, калитка со скрипом приоткрылась. Господин в цилиндре поднял фонарь и направил в лицо постовому сноп света. Ксендз начал выпрямляться.
Кундера заслонил глаза рукой.
– Убрать свет! – рявкнул он.
Цилиндр послушался, но у полицейского уже плыли перед глазами зеленые пятна. Ксендз выпрямился во весь свой огромный рост и улыбнулся. Постовой в жизни не видел столь высокого священника.
– Ах, пан городовой! – внезапно раздался где-то за его спиной женский голос.
Кундера повернулся, предусмотрительно встав спиной к забору. Из-за припаркованного на улице автомобиля появилась женщина. «Темный „фоккер“ с выпуклыми крыльями», – промелькнуло у него в голове. Дама была красивая, но тоже ненормально высокая. Чтобы взглянуть в бирюзовые глаза под жокейской шляпкой и увидеть окружавшие худощавое лицо светлые кудри, ему пришлось задрать голову. Одежда ее также выглядела абсурдно – песочного цвета костюм для верховой езды с бриджами, высокие сапоги, а в руке она даже держала хлыст. «Переодетые, – мелькнула мысль у Кундеры. – Возвращаются с какого-то бала».
– Пан городовой, а я тут ключ потеряла, – сказала она, капризно надув губы. Обойдя полицейского, повисла на шее у ксендза. – Все получилось, дорогой?
Это уже выглядело слишком по-идиотски. Кундера отпустил дубинку – та повисла на ременной петле – и потянулся к кожаной кобуре, лихорадочно размышляя, заряжен ли револьвер. Амазонка, повернувшись к нему спиной, целовала ксендза в губы, задрав одну ногу. Внезапно поставив ее на землю, она молниеносно развернулась, будто танцовщица, и махнула рукой.
Кундера почувствовал, как что-то обожгло ему шею, и вскрикнул – хотел вскрикнуть, но услышал лишь шипение, с которым смешанный с распыленной кровью воздух вырвался из щели в его шее. Револьвер со стуком упал на тротуар, а постовой отчаянно схватился за перерезанное горло, пытаясь зажать края раны и ошеломленно уставившись на окровавленное бритвенное лезвие в узких пальцах амазонки. Ноги под Кундерой подогнулись, и он сполз по забору.
– Ну и зачем это? – свирепо рявкнул ксендз. – Оглушить не хватило? Обязательно нужно было тут все забрызгать, Заноза? Забирай его теперь. Быстро!
– Что там происходит?! – крикнул мужчина в тужурке, стоя в квадрате света открытой двери.
– Ах, дорогой пан доктор Фох! – весело крикнул в ответ ксендз, поднимаясь на крыльцо. Из-под полы его черного пальто появился маузер с длинным матовым стволом.
Доктор ошеломленно раскрыл рот. Высокий ксендз втолкнул Фоха внутрь дома, а тем временем очень высокая женщина в костюме для верховой езды волокла по каменной дорожке хрипящего полицейского, держа его под мышки.
Мужчина в цилиндре и шароварах вошел последним, сунув руку за полу плаща и бдительно озираясь, и тихо закрыл за собой дверь.
Господин средних лет с тщательно подстриженной седой бородкой, в тужурке с шелковыми отворотами, уже сидел на поставленном посреди гостиной стуле, с ртом, заклеенным куском медицинского пластыря. Круглые проволочные очки свалились с его носа и лежали растоптанные в прихожей среди стеклянной пыли. Высокая амазонка, которую назвали Занозой, сидела на корточках за стулом, с треском отрывая куски полотняной ленты и обматывая ею запястья хозяина.
– Есть еще кто-нибудь в доме? – прошептал высокий ксендз, упершись дулом пистолета под подбородок мужчины. – Сейчас сниму пластырь, и ты ответишь на вопрос. Сперва только движение головы. Да или нет. Понял?
Доктор кивнул, дрожа от ужаса.
– Есть кто-нибудь в доме? Да или нет?
– Нет…
– Пигмей, проверь, – шепнул ксендз, подтверждая приказ жестом головы.
Джентльмен в твидовых шароварах и цилиндре тихо, словно кот, двинулся наверх.
Мужчина на стуле отчаянно дернулся.
– Без истерики, – предупредил ксендз. – Убью, понял? Только закричи или попробуй поднять шум – тут же убью как собаку. Понятно?! Ах, дорогой пан доктор! – внезапно весело заговорил он. – Прошу простить за столь неожиданное вторжение! Столько лет, столько лет…
Наверху раздался сдавленный крик, какая-то возня и глухой грохот. Доктор оцепенел.
– Знаю, это варварство, – прошептал ксендз. – Но мы спасаем миллиарды людей, пан доктор. Вы, как гуманист, должны понимать, что без жертв не обойтись.
Пигмей появился снова, уже без цилиндра на голове, неся на плече бесчувственную женщину, он положил ее на пол перед камином.
– Жива? – коротко спросил ксендз.
Человек, которого назвали Пигмеем, кивнул.
– Отлично. Это сэкономит время. Я задам вам несколько простых вопросов, доктор Фох. Очень простых. Если я не получу удовлетворительного ответа, мы начнем пытать вашу жену. Это сделает моя коллега, со свойственной ей прирожденной интуицией и знанием женской анатомии. Советую не тратить время на условности. Эта девица – самая жестокая из всех нас. В вашей прихожей сейчас подыхает полицейский, которого она почти прикончила…
Амазонка захихикала, роясь в изящной сумочке, после чего выложила в ряд на полу бритву, аптекарскую бутылочку из темного стекла, несколько зубоврачебных инструментов, большой стеклянный шприц и спиртовую горелку.
Господин в твидовых штанах закончил привязывать бесчувственную женщину к стулу, сунул ей в рот солидных размеров сливу из стоявшей на столе вазы, после чего тщательно заклеил рот большим куском пластыря. Доктор рванулся в кресле, вытаращив глаза, и издал несколько отчаянных стонов.
– Благодаря этому пытка будет происходить в тишине, – объяснил ксендз, жестикулируя маузером. – Ваша жена не сможет кричать. Может, это и плохо, поскольку, слыша ее голос, вы быстрее начали бы с нами сотрудничать, но мы не хотим тревожить соседей. Вы должны только отвечать на вопросы. Вопрос первый: где ключ от сейфа?
Протянув руку к лицу доктора, он рывком содрал пластырь с одной стороны рта. На клейкой части осталась довольно большая кучка волос.
– Деньги в письменном столе, в шкатулке. Господа, в сейфе нет ничего ценного, Богом клянусь! Деньги в шкатулке, в правом ящике. Отпустите ее, она ведь ничего вам не сделала, я отдам деньги и драгоценности…
Пластырь вернулся на место.
– Ничего вы не поняли, дорогой доктор Фох. Я спрашивал про ключ от сейфа. И не более того. Заноза, начинай.
Худощавая амазонка уселась женщине на колени к ней лицом и сунула ей под блузку бритву. Раздался треск распарываемой материи, разрезанная ткань полетела на пол.
– Придержи стул, – сказала она Пигмею. – Сейчас дергаться начнет, холера ясная…
Заноза вынула пробку из темной бутылочки, уронив каплю жидкости на дубовый паркет. От политуры поднялась тоненькая струйка едкого дыма.
– Упс!.. Сорри за пол!..
– Привести в чувство? – спросил Пигмей.
– Спокойно, я сама.
Высокий мужчина в сутане выбрал пластинку, поднял рычаг патефона и включил его.
Доктор и его жена рвались из пут, издавая жуткий, заглушаемый кляпами звериный рев, царапая пятками пол и вцепившись в подлокотники. Так продолжалось около минуты. До ужаса тихой минуты, под аккомпанемент нежно играющего патефона, в котором недоставало крика, способного выбить стекла в окнах. Недоставало настолько, что аж было больно. Ведь шум наверняка не привлек ничьего внимания на улице или за стеной.
«До чего же ночи жарки, соловьи спать не дают, а в окно ко мне виденья очень страшные плывут…» – лирично, но не слишком громко причитал патефон. Высокий мужчина выглянул в окно, ритмично постукивая пальцами по подоконнику.
– Ключи в ванной… Под полотенцем… Висят на цепочке… Они были у меня на шее… – Доктор задыхался в судорогах, но старался говорить как можно быстрее, боясь даже взглянуть в сторону Занозы, вытиравшей окровавленные руки обрывками женской сорочки. – Есть еще шифр… Один… восемь… девять… пять…
Несколько минут спустя содержимое сейфа уже лежало на столе в гостиной. Пять набитых бумагами потрепанных папок из коричневого картона, пара толстых блокнотов в твердом переплете и пистолет, который забрал себе Пигмей.
– Браунинг эф эн ка, – сообщил он, хотя это никого не заинтересовало.
Заноза выжидающе стояла, опершись длинной ногой о стул, на котором лежала бесчувственная полуголая женщина. Человек по прозвищу Пигмей тихо открыл дверь и вышел наружу. Слышно было, как он открывает багажник «фоккера» и достает что-то металлическое, после чего крутит ручку стартера. Ксендз небрежно просмотрел содержимое папок и положил одну на другую.
– Это всё? – строго спросил он. – Все документы?
– Да… все… Но, господа, там ничего еще не закончено. Никто вам за это даже гроша не даст. А ведь речь идет о лекарстве. Понимаете? Благодаря нему можно будет вылечить даже рак… И достаточно скоро… Еще немного работы… Умоляю вас… Имейте в виду… Ведь у вас тоже есть семьи… Благо человечества… Ведь этим можно спасти миллионы жизней.
Ксендз покачал головой и вздохнул:
– Благо человечества, говорите? Все, что мы делаем, – во благо человечества. Миллионы жизней? Мы спасаем миллиарды. Мне очень жаль, доктор, но рак никуда не денется.
Пигмей вернулся с четырьмя канистрами, которые поставил на пол, после чего принес откуда-то медный таз и установил в нем свечу, вынутую из столового подсвечника.
Из патефона теперь доносилась песня «Последнее воскресенье».
Ксендз сложил папки и блокноты в кожаный портфель, который нашел в прихожей, и вышел. Пигмей и чокнутая амазонка облили все вонючим бензином, после чего наполнили таз и зажгли свечу. Прежде чем уйти, мужчина в клетчатом плаще забрал из стола шкатулку с деньгами и отыскал наверху свой идиотский цилиндр.
Они уже закрывали за собой дверь, когда пластинку заело на словах: «На веки вечные – трк!.. На веки вечные – трк!.. На веки вечные…» Это крайне раздражало, но никто в гостиной не мог поправить иглу.

* * *

Похоже, я начинаю сходить с ума. Сегодня утром я вышел в город, и мне показалось, будто что-то изменилось. Некоторые места выглядели слегка незнакомо. Не знаю, стояли ли там раньше такие здания.
Все началось с газеты. В Нью-Йорке сгорел дирижабль. Он не назывался «Гинденбург», но как-то вроде того. Сто сорок жертв. В отличие от моей версии времени дирижабли здесь – обычное дело. Для меня они стали символом этого мира. Почти всегда, стоит только посмотреть в небо, я вижу, как по нему плывет огромная серебристая сигара, и знаю, что все в порядке. Они наполнены гелием. Почти всегда. Ведь этим людям известно, насколько проблематичен и опасен водород. И тем не менее какой-то кретин отправил тот корабль, наполненный проклятым газом, который превратил его в термобарическую бомбу. Мой мир сбежал от дирижаблей. Они были безопасны, эффективны и экономичны, позволяя совершать долгие комфортабельные путешествия, а также перевозить гигантские количества товаров. Одни преимущества. Но от них отказались якобы из-за аварий, как будто самолеты никогда не падали… В моей временно́й линии было множество подобных аспектов. А теперь уже тут кто-то бредит насчет того, что дирижабли – ошибка, хотя еще позавчера его за подобные заявления увезли бы в психушку. Обожаю дирижабли.
(Звон стакана.)
Вдобавок в Германии получает поддержку некая Национально-народная партия. Вождь этой партии носит фамилию Винклер. Забавно, да? До вчерашнего дня я ничего о нем не слышал, а теперь вдруг читаю, как его движение набирает силу и неизбежно приведет к объединению всех земель в единый Рейх. В России волна забастовок, естественно разогнанных казаками. Кровь, трупы, резня, черный вторник в Петербурге. Волна убийств невиданных масштабов. Ураган сравнивает с землей Атланту. Покушение на президента Чешско-Моравской Республики – неудачное, но предвещающее растущий сепаратизм австрийцев. Всё за один день. Как будто «Курьер» вдруг начали издавать в моем мире.
Где-то далеко бьет крыльями бабочка. Я слышу их тихое трепетание, которое сметет мир с лица земли.
Ураган приближается…

* * *

Выйдя из трамвая, Мейер поднял воротник пальто, сунул сложенную газету под мышку и, горбясь под дождем, перешел на другую сторону улицы. Какое-то время он стоял на тротуаре, глядя на неоготические каменные здания вдоль Братской, потом поднял голову и посмотрел на продиравшийся сквозь низкие тучи поблескивающий позиционными огнями голубой фюзеляж аэростата с большими буквами LOT. Одобрительно улыбнувшись, инженер направился в извилистые переулки центра. Как ни в чем не бывало зайдя в магазин «Радлич и сыновья, колониальные товары», он начал разглядывать полки, вдыхая ароматы цитрусов, табака, кофе и чая и одновременно то и дело посматривая сквозь витрину на пустую улицу. Проехала пролетка. Прошла юная девушка с художественно набитой овощами корзиной, из которой торчал зеленый хвост лука. Никто не ждал в подворотне напротив, никто не читал под дождем газету.
Никто за ним не следил.
Под вывеской «Кафе Касабланка» помещалась низкопробная забегаловка в подвале дома, где никому даже в голову бы ни пришло заказывать кофе. Пол был устлан тростником, а в тусклом, полностью пустом нутре сидел в одиночестве бармен, прячась за потемневшей стойкой из обшарпанного дерева.
Еще раз оглядевшись, Мейер толкнул дверь и вошел внутрь. Звякнул колокольчик. Бармен поднял голову и мрачно взглянул на гостя. У него была широкая бульдожья физиономия, зачесанные назад седеющие волосы и глаза как у кобры – безжизненные и безжалостные, сверкающие, будто два гвоздя, вбитых в крышку гроба. Мейер заметил в уголке глаза маленькую вытатуированную слезинку.
– Закрыто! – Голос бармена звучал хрипло, будто выжженный кислотой. – Сегодня не принимаем.
– Я на поминки, – сообщил Мейер.
– Тогда заходите. Но еще никого нет.
– Подожду. Мне пива и рюмку араки.
– Будет сделано, шеф. Холодно, да? Собачья погода…
– Я сяду в кабинке.
– Как пожелаете, начальник.
Мейер положил на стол газету и втиснулся на скользкую деревянную скамью, странно напоминавшую церковную. Закурив, он мрачно уставился на трепещущий огонек поминальной лампады, стоявшей на обшарпанном столе. На газету даже не взглянул.
Гольцман был одет в черное, будто факельщик. Повесив пальто и зонтик, он молча пожал Мейеру руку, затем сел напротив, не снимая котелка.
– Сто «Житной» и миноги, – крикнул он в сторону стойки.
– Придут? – спросил Мейер.
– Придут, – без следа акцента ответил детектив. – Я специально хотел с вами поговорить заранее. Я, пан Мейер, ночью глаз не сомкнул. Долго думал про прошлый наш разговор, у вас дома. И, похоже, я вам верю. – Он хлопнул ладонью по столу, опрокинул рюмку и надел на вилку свернутую миногу с луком. – Пан обер, еще одну! Речь о том, что вы мне раньше говорили. Слишком уж о многом вы знаете еще до того, как оно произойдет. Я пошел последить за этим Фохом, как вы мне велели, но уже было поздно. Дом сожгли, пан Мейер, вместе с доктором и его женой. Привязали их к стульям и сожгли живьем. Потом я поехал во второе место и тоже опоздал, но не слишком. Тот молодой Равич явно и впрямь договорился с девушкой в кафе «Альгамбра». Я приехал почти одновременно с ней и видел, что случилось. К Равичу подсела какая-то шикарная дамочка, высокая как дракон. Вроде она хотела о чем-то спросить, но как только к кафе подошла его девушка, вдруг начала при всех целовать Равича в губы и шарить у него в штанах, а девушка все увидела через витрину. Само собой, она даже внутрь не зашла. Вы говорили, кому-то важно, чтобы они не сошлись, и я вам точно скажу, что не сойдутся. Та высокая сразу же встала и вышла как ни в чем не бывало. – Он помолчал, бездумно забавляясь миногами на тарелке. – А знаете, почему я вам верю? Потому что читаю газеты. Польские, еврейские, английские. Вы могли кого-то знать, могли даже сами убить этого Фоха или нанять ту девицу. Но о том, что мир встанет с ног на голову, вы никак знать не могли. Вы не могли нанять этого немца Винклера, чтобы он вчера выступил с речью о чистоте расы и еврейском заговоре лишь с целью произвести на меня впечатление. Я его слушал по немецкому радио, пан Мейер, у нас даже об этом еще не писали.
Детектив осторожно отпил половину второй стопки и закусил миногой. Мейер отставил кружку и пошарил по карманам в поисках папиросы.
– Я вам еще кое-что скажу. Знаете, что делает еврей, когда не знает, что делать? Идет к раввину. Я не настолько религиозен, но все равно пошел. Он долго слушал и молчал, а потом говорит: «Может, ты и сошел с ума, реб Гольцман, но мне тот мир, про который ты рассказываешь, по ночам снится. Я живу на Новолипках и заснуть не могу. Мне снится железная дорога, по которой везут на смерть евреев, набитых в вагоны будто скот. Мне снятся черные люди, которые жгут женщин и детей в больших печах. Мне снятся война и голод, страшнее которых никто еще не видел… Все это видится мне здесь. Путь по той железной дороге будет начинаться от Ставок, я вижу те же улицы и людей, которых знаю, запертых за колючей проволокой и худых как скелеты. Ямы, полные трупов. Я каждую ночь все это вижу, реб Гольцман, и всё в точности так, как ты мне рассказываешь. Так что, может, это и в самом деле некая правда». Так он мне сказал.
– Рад, что вы мне верите, пан Раймонд. Я бы на вашем месте не поверил.
– Я не столько верю, сколько готов признать, что ваши слова могут быть правдой. Но раз уж так, ответьте мне на несколько вопросов, пан Мейер. Вы ведь… оттуда, да?
– Да. Я родился в две тысячи пятнадцатом году.
– Вас послали, чтобы спасти ваш мир, да?
– Скорее на разведку. Но – в общем, да.
– Вы один из тех. Почему вы на нашей стороне?
Мейер склонился над столом.
– Потому, пан Раймонд, что мой мир ужасен. Я ненавижу его и не хочу в него возвращаться. Я сыт им по горло. Сыт по горло всемогущим государством, которое вмешивается в любые, даже самые личные дела, зато нападения среди бела дня – обычное дело. Сыт по горло толпой, всевозможными привилегированными группами, бесчисленными запретами. Каждый человек под наблюдением. Днем и ночью. На улице, в собственном доме. Нельзя пить алкоголь, нельзя курить табак, нельзя говорить многих вещей, нельзя есть мяса – ничего. Обычный человек может попасть в тюрьму за любую глупость, зато бандиты делают все, что им захочется. На километры тянутся гигантские омерзительные города, полные бедноты со всего мира. Есть такие районы, по которым можно проехать только на бронеавтомобиле. Богачи запираются в крепостях, а остальные толпятся будто муравьи. Нет надежды, нет будущего. Здесь все нормально. Не чудесно, не как в раю – просто нормально. Я понял это сразу же, как только вышел здесь в первый раз на улицу. Я взглянул на город, который там, у меня, разрушался и по-дурацки отстраивался после нескольких войн, невероятно забитый людьми, враждебный, и подумал: «Господи, ведь именно так он должен выглядеть». Мне казалось, будто я его узнаю, хотя выглядит он совершенно иначе. Я ходил по нему часами, и все приводило меня в восторг. Я влюбился в ваш мир, пан Гольцман. Здесь все нормально. Все так, как должно быть. Совсем не так, как у меня. Это мой мир – ошибка, а не ваш. Здесь, в этой газете, – Мейер хлопнул ладонью по сложенному «Курьеру», – вы видите рождение мира, подобного моему. Он рождается через хаос, преступления и тиранию. Он приближается. Государства важнее своих граждан, прогресс важнее людей – постоянные, беспорядочные, похожие на раковую опухоль изменения. И всегда к худшему. Все должно изменяться. Неважно, есть ли в том смысл, – лишь бы изменялось. Глупо. – Он глотнул араки и вздохнул. – Вы спросили о чем-то весьма сложном, и это самый простой ответ, который я могу вам дать. Но на самом деле у меня тысячи причин.
– Следующий вопрос: у вас есть что-нибудь оттуда? Хоть что-то?
– Нет. Я же вам говорил. Переносится информация о человеке, о том, что у него в голове и как он сложен. Это как бы душа. Тело создается на месте… Из воздуха… Из атомов… Не знаю, как вам объяснить, но суть в том, что перенести ничего нельзя. Даже булавки. Нельзя послать в прошлое предмет. Именно потому те пришельцы появляются голыми.
– Тогда откуда у вас взялись деньги?
– Я никого не убил и не ограбил, пан Раймонд. У нас это называется «агрессивная технология получения ресурсов», но она хороша для оперативной группы. Они тут ненадолго, их задача – саботаж, и они не считаются с расходами. Я решил остаться, так что мне не хотелось начинать с преступлений. Нас учат разным способам. Один из них – обман. Разные штучки, позволяющие выманить деньги. Мы знаем их десятки. Иногда можно перед прыжком извлечь информацию из времени, в которое человек отправляется. Например, вычислить номера, которые выиграют в лотерею, но это не всегда получается и не всегда работает. Есть специальные вычислительные машины, которые этим занимаются. Первую одежду мне удалось украсть – я снял ее с веревки, – к счастью, дело было летом. Первые деньги выиграл в карты – меня научили обманывать. Потом соблазнил богатую одинокую женщину из высших сфер и убедил ее какое-то время меня содержать, после чего запатентовал несколько известных в моем мире простых изобретений и сделал на том состояние.
Детектив смотрел на Мейера широко раскрыв глаза.
– Что за изобретения? – наконец обрел он дар речи.
– Вечный карандаш – металлическая ручка, внутри которой находится тонкий кусок графита. Я продал его чешской фирме канцтоваров. Еще продал им шариковую ручку, вечное перо, у которого внутри такая трубка с густой тушью, заткнутая металлическим наконечником с шариком. Эта вставка будет продаваться за гроши, а сама ручка останется навсегда. Она не проливается, не засыхает, не делает клякс. Их еще не производят, но скоро начнут. Сухую батарею в маленькой жестяной баночке, которая не портится и долго держит ток. Ленту для пишущей машинки, которая затирает ошибки. Но больше всего денег я получил за сменные бритвенные лезвия. Они будут продаваться по всему миру, можете не сомневаться. Наверняка вы и сами такие видели, но не знаете, что их якобы изобрел я. Я их не произвожу – только изготавливаю прототип и продаю патент крупным фирмам.
– А те пришельцы? Почему они так странно себя ведут? Почему не застрелят премьера Грабского, не взрывают мосты? Какое значение имеет некий парень в кафе? Выбитое стекло? Или чемоданы, перенесенные с места на место?
– Неизвестно, что имеет значение. Может, когда те парень с девушкой сошлись, их ребенок совершил нечто важное? Может, тот, кто открыл не свой чемодан, узнал нечто, чего не должен был знать? Если вы застрелите вождя или короля, придет другой король и, возможно, сделает примерно то же самое. И это ничего не изменит. Но, возможно, из-за подмененных чемоданов не случится какое-нибудь сражение сто лет спустя. Есть вещи внешне незначительные, но они приводят в действие целую цепь событий. И есть великие, которые ничего не меняют. Я же вам говорил. Таких, как они, – много. Во многих временах. В прошлом и будущем. И они везде так поступают. А изменения аккумулируются… Ну, суммируются, накапливаются… Я могу сражаться только с теми, кто здесь. И не знаю, хватит ли этого.
– Выбитое стекло – лишь выбитое стекло, пан Мейер. Я могу выбить сколько угодно стекол, – это ничего не изменит.
– Во-первых, может, и изменит, пан Раймонд. Откуда вам знать? Во-вторых, они не из этого времени. Они – постороннее влияние. Они знают, какое стекло выбить и когда. Им известно, что это будет иметь некое значение. Если бы их тут не было, то событие бы не произошло. Потому они это и делают.
Детектив взглянул на часы.
– Скоро придут наши гости, пан Мейер. Говорите как можно меньше. Я займусь всем сам. У вас есть деньги?
– Да.
– Хорошо. Но о путешествиях во времени мы с ними беседовать не будем. Вы им заплатите, а говорить буду я.
Первый из пришедших был высок, ростом почти с Мейера, но худ, с торчащим кадыком и в круглых очках на крючковатом носу. В нем вообще чувствовалось нечто птичье. На голове у него поблескивал мокрый котелок, одет он был в темный полосатый костюм-тройку, а ботинки его защищали резиновые галоши. Длинное черное пальто, свисавшее будто сложенные крылья, и взмах рукой, в которой он держал мокрый зонтик, лишь подчеркивали птичье впечатление.
– Добрый вечер, господа. – Он протянул сухую ладонь с блестящим перстнем на мизинце. – Я…
– Ваша фамилия Абацкий, – сухо сообщил Гольцман.
– Это еще почему?
– Потому что вы пришли первым. Следующими будут Бабацкий и Цабацкий.
– То есть будут и другие? – Гость поднял брови и слегка склонил набок голову, будто возмущенный скворец. – В таком случае мое почтение уважаемым господам…
– Сядьте! – не выдержал Мейер. – Дело серьезное. Мы… мои доверители были вынуждены попросить о помощи целых троих, поскольку мы не можем рисковать. Учтите, мы платим вдвойне.
– Меня волнуют не деньги, – сказал Абацкий, – а репутация. Когда я работаю, то знаю, за что берусь, и всегда справляюсь. И все потому, что полностью владею ситуацией. Еще двое – это два неизвестных. Более того, я не желаю, чтобы меня кто-либо видел. То, что я согласился говорить лично, – уже уступка с моей стороны.
– Мы погасим свет, – успокоил его Гольцман. – Останется только эта лампада. Будет видно то, что лежит на столе, а наши лица останутся в тени. Ваши коллеги тоже неохотно позируют для фото.
Мейер встречал пришедших перед кабинкой и единственный мог как следует их рассмотреть.
Бабацкий явился в клетчатых твидовых штанах и велосипедной шапочке. У него был заметный протяжный львовский акцент, широкое, ничем не примечательное лицо, зачесанные назад волосы и поблекшие голубые глаза. «Явный камуфляж, – подумал Мейер. – Когда все закончится, он сменит одежду, акцент, отпустит усы, и ищи ветра в поле». Цабацкий, в свою очередь, вообще никак не выделялся – одетый модно, но не изысканно, в широкие брюки и короткий пиджак, с серым «стетсоном» на голове. Обычный прохожий. По улицам Варшавы таких ходили тысячи. Собственно, ему не требовалось ни полумрака, ни камуфляжа. Его лицо забылось бы через полсекунды после того, как он исчез бы из поля зрения.
– Я введу вас в курс дела, – продолжал Гольцман. – Этот господин представляет наших доверителей, но все вопросы прошу решать со мной. Для вас меня зовут пан Немо. И это все, что вам нужно знать. Ситуация выглядит следующим образом: у нас трое клиентов. Они иностранцы, но очень хорошо говорят по-польски. Наши люди постоянно за ними наблюдают. У нас также имеются фотографии.
Достав из кармана пиджака три конверта, он раздал их гостям.
– Что-то снимки плоховаты, – заявил Бабацкий. – Как тут кого узнать?
– Мне очень жаль, но снимали из укрытия.
– Зачем нас аж трое на двух таких болванов? Да я сам их прибью…
– На трех. Все трое опасны. Впрочем, они уже убили несколько человек. А эта красотка голыми руками прикончила полицейского и двух вооруженных мужчин. Лучше вбейте себе в голову, господа: мы знаем, что делаем. И вы тут не просто так. Если бы все было так, как вам кажется, мы бы и сами справились. А теперь прошу послушать меня внимательно. Еще важнее, чем ликвидация… проблемы – не допустить, чтобы им удалось совершить задуманное. Может, вам это покажется бессмыслицей, но что бы они ни пытались, пусть даже украсть горшок с окна или перекрасить извозчичью лошадь в синий цвет, вы не должны им этого позволить. Горшок должен остаться на окне, даже если это будет стоить вам жизни. Пока они сидят в гостинице или идут куда-нибудь поесть, можете планировать по-своему, в подходящее время и как хотите. С одним условием: вы должны действовать вместе. Прикрывать друг друга и разделаться с ними одновременно. Каждый со своим. Если, однако, они вдруг решат совершить некий странный поступок, хотя бы проехаться на карусели, – выходим из укрытия и наносим удар. Пан Немо?
Мейер полез за пазуху и, вынырнув из тени, положил перед гостями три конверта. Обычных голубых конверта, но заметно пухлых.
– Прошу. Так, как договаривались. Чтобы вам не приходилось беспокоиться из-за того, есть ли какой-либо смысл в том, чем вы занимаетесь. Смысл в этих конвертах.
– Минуту, – подал голос Цабацкий. – Один момент. А откуда нам знать, что важно, а что нет? Мы должны вдруг кидаться на них, когда они решат купить газет или пойти в Королевский музей? Без плана, по-дурацки? Так же невозможно работать!
– Об этом будем знать мы, – ответил Мейер. – И предупредим вас, хотя все может случиться неожиданно. Знать такие вещи – наша работа. А ваша работа – обезвредить тех трех. Теперь подробности…

* * *

Комната была пуста. На большой двуспальной кровати лежал распотрошенный чемодан и поднос с остатками завтрака, в ванной валялись туалетные принадлежности и развевалась занавеска в выходящем во двор открытом окне. Гольцман сдвинул шляпу на затылок, яростно жуя спичку в углу рта.
– Просто великолепно. Поздравляю, господа.
Убийцы молчали. Казалось даже, будто Бабацкий, который беспомощно стоял во фраке, все еще держа на левой руке поднос с шампанским, а в правой пистолет, явно покраснел, что могло бы выглядеть забавно, если бы не обстоятельства. Цабацкий продолжал наблюдать за коридором, а Абацкий выглядывал в окно ванной.
– Замечательный план, ничего не скажешь, – продолжал издеваться детектив. – Можете мне объяснить, пан Цабацкий, как так могло случиться, тысяча чертей?
– Они сбежали, – ответил тот.
– Через окно в ванной? На них что, откровение снизошло? Кофейник еще теплый. Они всё бросили и вдруг ни с того ни с сего сбежали?
– Хватит вам злиться, – отозвался из ванной Абацкий, глядя на часы. – Они к этому давно готовились. Весь этот беспорядок – не для нас, а для обслуги. Чтобы казалось, будто тут и дальше кто-то живет. Через то окно просто так не выйдешь. Они его развинтили, и притом не сию секунду. Из того, что тут осталось, ничего полезного не найдешь. Даже зубного порошка кот наплакал. Они меняют логово. Нам не повезло, только и всего. Как будто этим ублюдкам цыганка будущее нагадала.
Гольцман выплюнул спичку.
– Пан Немо будет в восторге.
– Ничего не поделаешь, звоните ему.

* * *

Инженер Мейер сидел в вагоне-ресторане и ждал, ощущая тяжесть пистолета, висевшего в кожаной кобуре под пиджаком. Перед Мейером лежали блокнот, авторучка и часы, рядом стояла рюмка коньяка. Он никогда не предполагал, что мысль о том, успеет ли некий Стефан Форнальский на поезд до Кельце, может так трепать нервы. Несчастный Форнальский понятия не имел, что за его отъездом день и ночь следят пятеро вооруженных людей в двух автомобилях. Проще всего было похитить сукиного сына и отвезти в эти самые Кельце. За ним наблюдали, когда он покупал билеты. Мест в первом классе не оказалось, но тут же, словно ниоткуда, появился ничем не выделяющийся, модно одетый мужчина в серой шляпе, у которого как раз имелся именно такой билет, а ехать он не мог, так что весьма любезно продал его за полцены.
Почтальон постучал карандашом в дверь и успел сказать лишь: «Пан Форнальский, вам телегр…», когда во мраке лестничной клетки свистнула обшитая кожей мягкая дубинка и бесчувственного сотрудника государственной почты оттащили за угол коридора.
Теперь настал день отъезда, а Мейер сидел в вагоне-ресторане скорого поезда до Кельце, смотрел на циферблат часов «Дельбана» и ждал.
До отхода поезда осталось десять минут. Из окон вагона был виден выход на перрон, где суетилось множество людей, но Форнальского – ни слуху ни духу. Дама в замысловатой шляпе, с белым пуделем на руках, носильщик, толкающий тележку с грудой кожаных и полотняных саквояжей…
Здесь не было ни раций, ни мобильных телефонов. Мейер мог только ждать и смотреть на циферблат швейцарских часов. Тихое быстрое тиканье звучало так, как мог бы звучать трепет крыльев бабочки, если бы его вообще удалось услышать.
Локомотив зашипел, выпустив клубы белого пара, которые, казалось, можно было резать ножом.
– Покушение в Герцеговине-е-е! – раздался возглас газетчика. – Винклер угрожает Польше-е-е! Убит судья трибунала-а-а! Коммунисты хотят вла-сти-и-и! Покупайте «Курье-е-е…»
Мейер слегка вздрогнул и прикусил сигару. «Только через мой труп, – подумал он. – Смерть бабочкам».
Дежурный пронзительно свистнул и поднял руку.
Встав, Мейер дернул вниз окно. «Посылка для пана Форнальского-о-о!» – донесся до него мальчишеский крик, утонувший в шуме и свисте дежурного. Локомотив издал пронзительный рев. Мейер высунулся в окно, но увидел только суетящихся словно муравьи пассажиров. Послышалось резкое шипение, потом еще одно, поезд дернулся, мартель в бокале Мейера заколыхался. Перрон начал медленно уплывать назад, вместе с газетчиками, пассажирами, буфетами на колесах, ведрами цветочниц и полицейскими. Скорый в четыре десять до Кельце отправлялся в путь.
Пан Форнальский не успел на поезд.
Состав уже выезжал со станции, когда открылись качающиеся двери вагона-ресторана, впустив Гольцмана.
Лицо детектива покраснело, галстук развязался, он дышал словно выброшенный на берег карп.
– Ус… успел… – прохрипел он. – Воды…
– Успел?! – резко спросил Мейер. – Сукин сын успел на этот поезд?
Гольцман вливал в себя содовую, одновременно кивая головой.
– Цабацкий погиб… Мы потеряли автомобиль. Они ждали… на улице, за углом. Мы подъехали за ним с Абацким… Так, как договаривались: «Вижу, вы с чемоданом, я как раз везу брата на Главный…», и так далее. Он сел, мы едем. Те сволочи ждали в автомобиле, на боковой улице. Цабацкий за ними следил и преградил им дорогу. Ударил их в переднее колесо, столкнул на фонарь. Я успел заметить, как та дамочка вышла и с ходу выстрелила ему в лоб. Бабацкий наблюдал из подворотни, но не успел добежать. Они сели в нашу машину и поехали, но уже не успели. Он сел в поезд… в последний момент. Ничего не заметил. Выстрел он слышал, но я ему сказал, что это просто лопнула шина.
– Где Абацкий?
– Пошел в купе. Там толпа.
Облегченно вздохнув, Мейер откинулся на плюшевую спинку и выпил коньяка. Но не прошло и секунды, как он вдруг вскочил, бледный как мел.
– Господи Иисусе, посылка!..
Им показалось, будто они целую вечность проталкивались сквозь толпу во втором классе. Перешагивали через чемоданы, которые еще не разместили в купе, расталкивая пассажиров, все еще бродивших вдоль вагона в поисках места.
В вагоне первого класса в коридоре молча толпились остолбеневшие и потрясенные люди. Некоторые выглядывали из купе, но комментировали случившееся только шепотом.
Пан Форнальский полулежал на диване у окна. Лицо его было белым как снег, вытаращенные глаза помутнели, пальцы скрючились словно когти. В уголках открытого рта собралась густая желтая пена. Перед ним на столике лежала распакованная коробка шоколадных конфет «Сюшар».
Абацкий стоял у двери купе, глядя на свои часы.
– Цианистый калий, – сухо сообщил он. – Я не успел.
Гольцман что-то неразборчиво пробормотал на идише.
– Что?
– Похоже, шлемазл все-таки опоздал на поезд.

* * *

Следовало наблюдать за ними самими, а не критическими точками. Все это понимали, но как уследить за пришельцами, если эти сволочи постоянно куда-то исчезают? Похоже, им уже о нас известно. По крайней мере, им известно, что кто-то идет по их следу.
Перечень узловых точек в моем времени и месте я помню наизусть. Все записано в блокноте, но точек этих чересчур много. Не у всех имеются даты. Иногда это люди. В некоторых случаях мы добрались до места лишь затем, чтобы убедиться: слишком поздно. Я не уверен в том, насколько этот перечень полон. Я даже не понимаю, почему именно это время и это место столь существенны. Может, это очередная развилка во времени. Нафаршированная критическими узлами, будто булка изюмом.
(Звон стакана.)
Гольцман спросил меня, нет ли у меня в моем мире кого-то из близких. Он не смог понять. Как мне ему объяснить, что значит быть клоном? Посмертным ребенком, которого воспитало государство? Продуктом тоски слишком старой для материнства женщины? Клоном мертвого отца? Нет, пан Гольцман, у меня никого нет. Совсем. «Никакой семьи, пан Мейер?» Семьи в его понимании уже не существуют. Они стали пережитком. Семья – лишь временный союз. Смена обстановки. Как и многое другое. Он не понял.
А все близкие, которые у меня есть, – по эту сторону. Баронесса Констанция Стадницкая. Женщина, каких в моем мире давно уже нет. Единственная, кого я любил. Когда-либо. Критическая точка. Последняя в списке.
Именно потому я отслеживаю критические точки. Особенно эту.
(Кашель. Пауза. Слышен скрип кожаного кресла.)
Я боюсь… Где-то там наверняка очередная группа работает над разделами Польши. В очередном временно́м узле, в котором моя страна не пала, хотя мы считаем, что она должна пасть. Должна рухнуть со сломанным хребтом. Что будет, если у тех все получится, даже если удастся сдержать наших?
Увижу ли я однажды Цитадель там, где сейчас парк Героев 1860 года, в честь выигранной войны с Россией? Вырастут ли вдруг посреди города дворцы в стиле ренессанса? Появятся ли Лазенки и Вилянов?
Я попросту встану и обнаружу, что мой город исчез? Вместе с Сеймом, бульварами вдоль реки, большим королевским замком, неоготическими зданиями?
Исчезну ли я вместе с ним?
Я жду и боюсь…
Бабочки всё ближе.
Все критические точки я записал в свой блокнот. Те, которые мы проиграли, я вычеркиваю. Одну за другой. И отмечаю те немногие, которые мы защитили. Но одну из них не отдам.
Я никому не отдам Констанцию.

* * *

Телефонный звонок посреди ночи подобен удару тока. Мейер сел на постели, едва не сбросив на пол спавшую поперек него Ханку. Он долго не мог понять, где находится.
– Убирайся к себе! – рявкнул он девушке. – Быстро!
Сняв трубку, подождал, пока служанка слезет с постели и потащится вглубь квартиры, гневно бормоча и кутаясь в смятое одеяло.
– Глупо, совсем распустился… – буркнул Мейер и приложил трубку к уху. – Немо слушает.
– Говорит Голем, – послышалось на другом конце. – Мы нашли их, но слишком поздно. Лучше приезжайте.
– Что случилось?
– На месте. Какая-то ерунда. Что-то происходит. Ольбрахта, восемь. Вилла. Припаркуйтесь чуть подальше.

* * *

Труп лежал на кровати. Мужчина в клетчатом пиджаке, с завязанной на шее бархатной ленточкой, покоился на спине, раскинув руки и уставившись мертвым взглядом в потолок. Из раскрытого рта торчала цепочка.
– К чему эта показуха? – сухо спросил Мейер. – Похвалиться хотите?
– Мы его так и нашли, – мрачно бросил Бабацкий. – Это не наша работа, пан Немо.
– И кто его так? Остальные?
Гольцман покачал головой. Натянув перчатку, он надавил на челюсть трупа и потянул за цепочку. На конце ее покачивались мужские карманные часы.
– «Ориент», имитация, – сказал Абацкий и посмотрел на свои. – Дешевка.
– Это предупреждение. Знак, – заявил Гольцман. – Только для кого? Для них или для нас?
– Как он погиб? Бритва? Пистолет?
– Стилет. Узкий, очень острый, воткнули точно в позвоночник. Никакой борьбы, никакого шума.
– Мы бы так развлекаться не стали. К чему следы оставлять? Так делают, только если запугать хотят. Нас, что ли? Собственного кореша пристукнули? Совсем дураки?
– Даже если это и некое послание для нас, – сказал Мейер, – то я его не понимаю. Пан Голем, продолжаем поиски. Я сам буду охранять цель номер девять.
– Там, в том дворце, есть телефон?
– Есть.

* * *

– Что случилось, дорогой?
В спальне пахло розами. Лучи солнца падали через большие венецианские окна прямо на Мейера, сидевшего на кровати, которая не поместилась бы и в бассейне. Опустив голову, он тяжело опирался локтями о колени. Откуда-то снизу тянулась вверх струйка папиросного дыма. Мейер молчал.
Баронесса выставила из-под одеяла длинную ногу и слегка его толкнула.
– Эй! Ваше сиятельство!
– Мне нужно уехать, Констанция. Немедленно. В Венецию.
Она села на постели.
– Прекрасно! Едем вместе! Обожаю Венецию!
Мейер вздохнул и покачал головой.
– Я должен ехать один. Дела.
– Кто тот человек, который представился как Голем?
Мейер снова покачал головой, но на этот раз промолчал. Баронесса прижалась к его спине и поцеловала в шею.
– Почему я ничего о тебе не знаю? Ты появляешься ниоткуда, будто привидение, а потом снова исчезаешь. Я боюсь.
– Когда-нибудь я тебе расскажу. Когда вернусь. Я еду именно затем, чтобы тебе незачем было больше бояться.
– Ты же говорил, что хочешь меня защищать.
– Оказалось, люди, которые могли бы тебе угрожать, как раз в Венеции. Пока они там, ты в безопасности. А я не хочу, чтобы они вернулись.
Пока он одевался, она молчала.

* * *

Варшава этого времени была попросту другим городом – слегка чужим и вместе с тем слегка знакомым. Мейеру она нравилась. Он предпочитал неоготику и модерн барокко и соцреализму, а тем более постмодернистским небоскребам начала двадцать первого века, напоминавшим неуклюже составленные детали «лего».
Но Венеция воистину впечатляла. Будучи в несколько раз больше той, что существовала в его мире, она включала в себя больше островов, больше каналов, и вдобавок была протестантской. Площадь Святого Марка называлась здесь площадью Богоявления, здания были выше и строже, в более готическом стиле, но южный темперамент брал свое, и среди евангелической строгости расцветали такие диковинки, как Дом Тавроса, возле которого сидел Мейер, – большое каменное здание, украшенное монструозным изваянием в виде квадриги, запряженной разъяренными быками.
Перед ним плескался Канале Маритимо, одно из ответвлений Канале Гранде, в его мире не существовавшее. Вода кишела моторными лодками, яхтами и гондолами, а в небе плыли дирижабли и тарахтел гидросамолет.
Мейер сидел за столиком и пил кофе.
Его трясло от злости.
– Как это – только ксендз?! Как так могло получиться?
– На аэродроме были оба.
– Прикажите его убрать! Немедленно!
– Этим уже занялись, но все не так просто. Он пошел в город. Повсюду толпы. Ждите в гостинице. Тут уж наверняка нет никаких этих ваших точек?
– Ни одной, о которой бы я знал. Он что, в отпуск поехал? Неважно! Звоните своим людям в Польше! Пусть немедленно едут к баронессе Стадницкой и заберут ее в безопасное место. Пусть скажут…
– …что это вы их прислали. Я уже так и сделал, еще когда вы были в поезде. Как только сообразил, что этой курвы тут нет. Вот только я другого не понимаю, пан Мейер. Какого черта он ходит в своем ксендзовском наряде? Ну не полный же он поц. Должен соображать, что такого дылду в сутане издалека видать. Меня беспокоит – может, он хочет, чтобы мы его нашли?
– Что-то тут не так, пан Раймонд. Мы потеряли контроль над ситуацией, – сказал Мейер. – А ведь вроде бы наняли профессионалов…
– Но не таких, пан Мейер. Они умеют выпустить кишки какому-нибудь штаркеру, но только если их не трогать. Платишь им, показываешь фото и позволяешь делать, что душе угодно. А мы приказываем им наблюдать, выслеживать, мешать, охранять – каждый раз что-нибудь новое. Постоянно лезем в их дела. Они не тайные агенты, шеф. Но то, чем они сейчас занимаются, – для них самый цимес. Они нашли этого «ксендза» и ждут подходящего случая. Наверняка он думает, что в этих улочках они его потеряют, но для них так даже лучше. Легче найти место без свидетелей. Я знаю, они разделились, и каждый ждет оказии. Он один, их двое. Главное сейчас – не мешать. Идите в гостиницу. Его фамилия Паганелли?
Мейер кивнул.
– А ваша – Вирский?
– Константий Вирский.
– Ждите. Я иду на Пьяцца Арсенале и тоже буду ждать. Мы до него доберемся, нужно только терпение.
– Лишь бы вы оказались правы, пан Монек.
– Шалом.

* * *

Мейер сидел в баре и смотрел на канал, прихлебывая кофе и коньяк. Он не знал, заслуга ли это венецианского солнца или стресса, но мир казался ему более разноцветным и прекрасным, чем обычно. Эта Венеция была чище, чем в его мире, но ей это пошло лишь на пользу. Туристы бродили по набережной, хотя сезон еще не наступил, и все выглядело каким-то странно упорядоченным. Римлян можно было узнать по светлым брюкам и панамам, выставленным напоказ золотым крестикам на шее и надменно-презрительному виду, свойственному им повсюду на мятежном Севере. Англичане носили дорожную одежду цвета хаки, французы – береты. Все было на своем месте.
Мейеру хотелось улыбаться, делать снимки с помощью больших неуклюжих фотоаппаратов и прогуливаться вместе с туристами, но у него было такое чувство, будто он смотрит на этот мир сквозь стекло.
Он ждал.
Время от времени дотрагивался до рукоятки пистолета под пиджаком. Холод стали и эбонита успокаивал. Ненадолго.
Мейер смотрел на лежащие на столе часы «Дельбана», следя за секундной стрелкой. Каждый раз, когда на террасу выходил официант, он с надеждой поднимал голову и ожидал оклика: «Синьор Вирский!» – но ничего не происходило.
На край столика присела маленькая желтая бабочка. Мейер яростно прихлопнул ее ладонью, встретившись с ошеломленным взглядом какой-то немки.
Солнце зашло, и на чужую Венецию не из этого мира опустилась темно-синяя ночь. Мейер продолжал ждать, чувствуя себя так, будто его горло сжимали постепенно закручивающиеся тиски. Он уже знал: что-то пошло не так. Но все равно ждал.
Наверх поднялся, когда тратторию уже закрывали, далеко за полночь. Он шел, крутя ключ во вспотевших пальцах, чувствуя, как кровь стучит в ушах, и не зная, что делать дальше. Возвратиться в Польшу, к Констанции? Искать своих людей? Самому пытаться убить «преподобного»?
Открыв дверь, он шагнул внутрь и не успел даже зажечь свет.
За долю секунды, состоявшую из сокрушительного удара, взрыва резкой боли, снопа серебряных искр и запаха гари, мир погас.

* * *

– Я всегда хотел увидеть Венецию, – шептал голос из темноты, в которой перемещались какие-то нечеткие, будто дым, фигуры.
Мейер застонал и тряхнул головой. Ощущение было такое, будто ее набили толченым стеклом.
– Я пошел на площадь Святого Марка, – продолжал голос, исходящий от размазанного, идущего волнами силуэта. – Но я ее не нашел. Хотел увидеть базилику Святого Марка – и что? Ее нет! В жопу такую Венецию. Вы считаете, это нормально? Чтобы базилики не было? Венеция без святого Марка? А где венецианский лев? Символ Венеции – лев, а не книга. Лев, опирающийся о книгу, символ апостола. Но они не верят в святых. Гуситы гребаные! Вам нравится такая Венеция?
Мейер снова застонал и попытался встать, но не мог пошевелиться, даже не чувствовал собственных рук.
– Вы привязаны к стулу, – объяснил сидевший во мраке мужчина, который уже перестал идти волнами и обрел четкие очертания.
В комнате было темно, лишь огни города светили за окном, пробиваясь сквозь приоткрытые жалюзи. Ветер с лагуны вздымал занавеску. Мужчина был высок и худ, с правильными чертами лица и почти лысой головой.
– Вы привязаны профессионально, собственными шелковыми галстуками. Сами знаете, галстуки качественные, так что дергаться нет смысла. – Он наклонился, сидя на кровати, и посмотрел Мейеру прямо в лицо. – Вы были аналитиком в Карандаше, – сказал он. – Да. Синий комбинезон аналитика. Мы как-то раз виделись в кафетерии для сотрудников второго уровня, как-то раз в лифте, а как-то раз на парковке. Я никогда не запоминаю лиц. Так меня учили. У вас был бейдж с именем, сейчас вспомню… Мохамед… нет. Мунир! Мунир Козловский. Там было немного наших. Привет, Мунир!
– Моя фамилия Мейер, – прохрипел Мейер.
– Да какая, собственно, разница? И все-таки твоя фамилия Козловский. Теперь по порядку: твоих людей больше нет. Подробности? Это были непрофессионалы. Они следили за высоким мужчиной в сутане. Иногда это был я, а иногда высокий гондольер, который за пару денариев согласился поносить сутану и шляпу паломника, чтобы облегчить жизнь некоему похотливому ксендзу. Они убили его, а я убил их. Тому, что в велосипедной кепке, я свернул шею и спустил его в малый канал. Худой факельщик показался мне опасным, так что я прикончил его с десяти метров двумя выстрелами в голову. Тут полно заброшенных подтопленных кварталов, где люди, когда слышат что-то подозрительное, закрывают ставни. Я положил его в чью-то гондолу. Он был одет как покойник и прекрасно выглядел. Будто в гробу. И оплакивать их незачем – ведь на самом деле они никогда не жили. Это временна́я аномалия, Мунир. Иллюзия. Игра.
– Зачем ты сюда приехал? Здесь нет узловых точек. По крайней мере, сейчас.
– Затем, чтобы приехал ты. Мне было интересно, кто нас выслеживает. Я думал, это местные. Кроме того, я хотел, чтобы ты раскрыл мне узловую точку, возле которой вы крутились, и послал туда Занозу… Ах да, вы же не познакомились… Послушай, тебе не порвать ни плетеных лент из натурального шелка, ни кожаного ремня! К чему эта истерика! Меня волнует одно: зачем ты запихал Пигмею в рот часы? Ведь так ты нас предупредил! Что это должно было означать? Визитка? Предостережение? Зачем какой-то дурацкий комикс-то устраивать?
– Это был не я… – Мейер уже понял, что путы ему не порвать, и почувствовал, как на него наваливаются бессилие и бездонная усталость. Ему хотелось, чтобы все поскорее закончилось. – Кончай уже.
– Я уже почти закончил. Нам остались два узла, и мы отсюда сваливаем. Эвакуация. Скажи мне еще, мой дорогой червячок, откуда ты знал местоположение узловых точек? Меня это в самом деле интересует, так что я с удовольствием с тобой разделаюсь, если не узнаю.
Мейер сплюнул – не театральным жестом в сторону врага, а лишь потому, что рот его был полон загустевшей слюны и засохшей крови.
– А я тебе с удовольствием отвечу. Я отправился за вами. Мне нужно было проверить, разрезаны ли узлы. Все локации я знал наизусть.
– А на черта?
– Мне нужно было проверить, почему вы не вернулись. Я знал, что у меня все получится. Нужно было лишь переместиться чуть пораньше. Перепрограммировать хронокластер не так уж сложно.
Мужчина на мгновение окаменел, но тут же опомнился.
– Отличная попытка. Только знаешь что? Не сказал бы, что из тебя вышел хороший аналитик. – Он хлопнул ладонями по коленям и встал. – Мне пора лететь. Хочу успеть на самолет. Как же меня достали эти гребаные дирижабли! Ну, что ты так уставился? Я тебя не убью. Ты останешься в своем идеальном мире. Охотнее всего я сжег бы тебя заживо, но такого удовольствия себе позволить не могу. Думаю, раз ты все равно исчезнешь вместе со всем этим кособоким бардаком, вряд ли было бы профессионально подвергать операцию излишнему риску. А я профессионал, и для меня важнее всего задание.
Мейер остолбенело смотрел на него, даже с некоторым разочарованием.
– Вы не вернетесь, – проговорил он.
Мужчина задумчиво поскреб в затылке.
– А, ладно! Все-таки я тебя прикончу. Могу это сделать так, чтобы не привлекать внимания.
Он поднял с пола небольшую коробочку и открыл.
– Ты мог бы поверить, что здесь нет ничего лучше тротила? А как трудно его достать! У меня тут чертов динамит. Взгляни на этот детонатор. Он работает от пружины, на основе механического будильника. Невероятно…
Заведя пружину, он положил заряд на кровать. Раздалось сухое механическое тиканье.
– Бабочки… – прошептал Мейер. – Крылья бабочки в Венеции…
– У тебя два часа, – сообщил «преподобный». – Когда просто смотришь на стрелки, время тянется медленно. Пока, земляк.
Послышалось нечто похожее на звук лопающегося хрустального сосуда – сухой треск, будто кто-то наполнил вазу кипятком. А сразу же после – отвратительный мясной хруст, будто кто-то рубил на столе тушу.
«Преподобный» взглянул на свою грудь, из которой вдруг выросло узкое стальное острие. Шатаясь, он шагнул в сторону окна и судорожно ухватился за занавеску – высоко, почти под потолком. Повернулся, все еще сжимая в руках муслин. На губах его пузырилась кровь.
– Я же тебя убил… – прохрипел он.
В том месте, где секунду назад никого не было, стоял Абацкий, вглядываясь в свои часы.
– Это только вопрос времени, – сказал он, будто что-то объясняя.
«Преподобный» рухнул на пол, увлекая за собой окровавленную ткань и обрывая одну за другой прищепки.
Абацкий захлопнул крышку часов.
Склонившись над умирающим, он достал из кармана еще одни часы – луковицу с брелком и цепочкой – и запихнул их «преподобному» в рот. Выпрямившись, одним движением извлек из тела стилет с искривленной рукояткой, который с треском спрятал в своем зонтике.
– Не стоило привлекать никого другого, – укоризненно проговорил он, глядя на Мейера. – Остальные погибли зря. У них не было никаких шансов. К счастью, их время и без того было коротко.
Снова достав стилет, он скрылся за стулом. Мейер вытаращил глаза и напряг все мышцы. Он вздрогнул, услышав хруст, а потом понял, что руки его свободны. По ним бежали ледяные болезненные мурашки, пальцы, казалось, сделаны из пластилина, но связан он уже не был. Абацкий встал над лежащей на кровати бомбой и протянул руку, словно собираясь погладить спящего кота. Тиканье смолкло.
Внезапно ожив, Мейер попытался вскочить со стула, но оказалось, что ноги его превратились в мешки с песком. Он упал на колени, хватаясь за изголовье.
– Там есть еще одна! Пан Абацкий, мы должны…
– У нее голубые глаза, будто у фарфоровой куклы, – сказал Абацкий. – И такая же белая фарфоровая кожа. Но глаза эти смотрят в бездну, а изо рта торчит цепочка от моих часов. Не беспокойтесь. На этой временно́й линии нет никаких причин, чтобы баронесса Констанция Стадницкая умерла столь молодой.
– Но как… Но…
– Время и пространство – две стороны одной и той же карты, пан Мейер. Вы смотрите на время как на ленту в вашем магнитофоне, на которую записываете свое завещание. Я вижу его как изваяние. Всё целиком. Его форму, запах, вес. Как изваяние.
– Кто вы?
– Собственно, никто. Это неверно поставленный вопрос. Я даже на самом деле не кто-то. Но я хочу, чтобы вы знали одно. Вы были правы. Время, из которого вы родом, – ошибка. Оно полно ошибок, и поэтому его следовало стереть. Это вы были правы, а другие ошибались. История вашего времени пошла не так, как следовало, и шла во все более худшем направлении. Настало время внести исправления. И никакие узловые точки тут ни при чем. Это ничего не изменит.
– А Винклер… Война…
– Некоторые ошибки, случившиеся в другом времени, уже не повторятся. Это время – правильное. Винклер уйдет. Может, будет война, но обычная. Небольшая, короткая война, в которой он потерпит поражение. Все вернется на нужную линию. Не беспокойтесь.
Абацкий полез в карман и достал очередные часы – серебряную луковицу, которая покачивалась на цепочке словно маятник, отражая свет луны.
– Почему?..
– Часы? Это своего рода метка. Я хранитель этого времени. Я не могу позволить, чтобы здесь оказались чуждые элементы, и отмечаю их часами. Прошу меня простить, но вы здесь тоже чужой.
Мейер лишь раскрыл рот, чувствуя, как гортань наполняется свинцом.
– Я не могу вас отсюда отправить, впрочем, это было бы жестоко. Ваше место теперь вне времени. Надеюсь, вы понимаете, что иначе быть не может?
– Пан Абацкий…
– Прошу вас… Терпеть этого не могу. У меня нет имени. Я всего лишь посланник.
– Я могу еще взглянуть в окно?
– Конечно.
Мейер подошел к балкону и оперся на балюстраду. Луна отбрасывала тысячи отблесков на воду Венецианской лагуны, превращая ее в ртуть. На фоне звездного неба величественно плыл большой дирижабль.
Мейер улыбнулся:
– Кто вас прислал? Кто вы?
– Я? Я же вам говорил. Никто. Стирающая головка.
– Но кто?..
– Часовщик, пан Мейер. Вы же знаете.

Премия

Над Порт-о-Пренсом стояла жара – густая, тропическая, раскаленная. Она лилась с лазурного неба, иссушала красную пыль дороги, сияла на белых глиняных стенах. Если бы коллеги Ежи по работе могли его сейчас увидеть, их, скорее всего, хватил бы удар.
Ежи сидел за сколоченным из кривых брусьев столом, потягивая напиток из разрезанной скорлупы кокосового ореха, а за его спиной сквозь толпу ямайцев и низкие колониальные здания просвечивало невероятное бирюзовое море.
«До чего же несправедлива жизнь», – подумал Ежи, восхищенно глядя на кроны пальм, покачивающиеся на легком ветру с залива, на длинноногих, пахнущих кремом от загара и горячих от солнца туристок, на разноцветных как птицы местных женщин, словно сошедших с картины дегенерата импрессиониста.
Ежи был последним, кого фирма могла бы премировать десятидневной поездкой на Карибы. Он скорее ожидал, что его попросту вышвырнут. Специалистом он был прекрасным, и вряд ли им столь легко удалось бы найти сетевого администратора лучше. Компьютеры – своего рода магия. Когда за ними присматривал Ежи, фирма не знала, что такое отказы и сбои. Он просто делал свое дело, и не более того. Ежи увиливал от всего, что в нынешние времена именуется «современное управление человеческими ресурсами». Он не ездил на «интеграционные выходные», не любил межличностные тренинги, обучение, сверхурочные и прочий офисный фольклор. Не согласился и на уже готовое повышение, поскольку ему пришлось бы вверить свои компьютеры кому-то другому, а самому начать руководить людьми. Именно тогда начальство заметило, что он чересчур своенравен и портит коллектив. Людям, не видящим ничего, кроме полного интриг мира корпораций, не пристало соседство кого-то независимого, который поступает и мыслит по-своему, выходя при этом сухим из воды, – ибо тогда они тоже начнут выбиваться из колеи. И потому Ежи считал, что в конце концов ему укажут на дверь.
А вместо этого его отправили на золотые пляжи, под темно-кобальтовое небо, где он мог сидеть и потягивать холодный напиток из кокосовой скорлупы, в то время как его более приспособленные и смиренные коллеги торчали под осенним дождем, пили жидкий кофе из офисной кофемашины, умирали от скуки на собраниях и боролись с заедавшим ксероксом. Это определенно было несправедливо.
Ежи подозревал, что в этом есть некий подвох, поскольку вся группа, которую начальство отправило на Карибы, состояла из таких же экземпляров, как и он сам. Для Иоанны после пяти вечера существовали только семья и дом, но при этом она была виртуозом маркетинга. Кшисек не колеблясь продал бы все повышения мира за участие в парусных регатах, но никто не умел так заведовать логистикой, как он. И еще пятеро других, для которых работа была лишь работой, а кроме нее, в их распоряжении имелся еще весь мир. Черные овцы. Гнилые яблоки в компоте.
Естественно, был еще «белый воротничок» Павел, который за ними присматривал. Они издевательски замечали за его спиной, что охотнее всего он обращался бы к ним «привет, человеческий ресурс», как в комиксах про Дилберта. Целую неделю он пытался проводить с ними какие-то занятия, нес какую-то чушь о «работе над мотивационным процессом», но все это расползалось по швам и шло без особого азарта, будто и Павла тоже покорило пленительное карибское солнце, пальмы и деревянные, раскрашенные в растафарианские цвета лодки. Мотивационный тренинг в ритме регги? Так дело не делается.
В самолете он обещал им, что они вернутся полностью другими сотрудниками. Но ничего такого не произошло. Они развлекались на пляже, плавали в горячем море и пили из украшенных маленькими зонтиками стаканов. Создавалось впечатление, что скорее сам Павел вернется в сандалиях, с дредами на голове и в футболке с листом ганджи.
Вечером, после ужина, Ежи понял, что не хочет возвращаться домой. К грязно-серому небу, вечному холоду и полумраку. К рецессии, экономическому кризису и забастовкам шахтеров. Он мог бы сбежать. Остаться здесь и поискать какую-нибудь компьютерную сеть, которая нуждалась бы в администраторе.
Последний закат над Карибским морем. Последний костер на пляже. Потом самолет – и все. Больше никаких зонтиков в стаканах, больше никакого рома и регги.
Били барабаны, в дворике их маленького отеля скакал полуголый мужчина с блестящим от пота торсом и дикими, налитыми кровью глазами. Бокор. Не то шаман, не то фокусник. Последнее развлечение. Макумба. Баланга в стиле вуду. Горел костер, в тяжелое от звезд небо летели искры. Все танцевали вместе с ямайцами, прыгая в ритме дикой африканской музыки, потные и столь же дикие, как и они. Иоанна, для которой существовала только семья, металась посреди круга, сорвав с себя платье и оставшись в одном купальном костюме. Играли бубны, к звездному небу уносилась наполовину французская, наполовину африканская песня шамана.
– Эллегуа Легба! Папа Легба! Атибон Легба! – причитал бокор. На его худой груди подпрыгивали связки амулетов.
Все сходили с ума. И только Павел не танцевал. Он стоял в стороне, в белой рубашке и галстуке, и с кривой улыбкой наблюдал за происходящим.
Они танцевали, выстроившись в ряд – так, как поставил их бокор. Притоп, песня «Папа Легба! Атибон Легба!», бубны. Иоанна упала на землю, извиваясь на отельном газоне в страстных конвульсиях. Прощание с Карибами. Всё. Возвращаемся в офис.
Лишь когда бокор стал останавливаться перед каждым из них, вглядываясь прямо в лицо своими страшными кровавыми глазами, у Ежи начали появляться дурные предчувствия. Шаман вытянул руку и совершил какой-то жест перед Кшисеком, яхтсменом-логистом. Кшисек рухнул навзничь словно доска и остался лежать на газоне, уставившись в карибское небо широко раскрытыми глазами. Ежи решил, что пора это прекратить, выйти из круга танцующих, отойти от барабанов и не слышать этот страшный дикий ритм, но было уже слишком поздно. Бокор встал перед Ежи, устремив на него взгляд налитых кровью глаз. Изо рта у него воняло ромом. Он поднял руку и неожиданно дунул Ежи в лицо горьким белым порошком, мелким как мука. Ежи сразу понял, что дело плохо. Легкие превратились в бетон, мир погрузился во мрак. Он успел лишь гаснущим взглядом поймать кривую усмешку стоявшего в стороне Павла. Усмешку более чем удовлетворенную.

* * *

В автобусе царила тишина – глухая, тяжелая, гробовая. Молча выйдя на раскаленный бетон аэродрома, они начали подниматься по трапу в самолет. Стюардесса смотрела на странную группу одинаково одетых людей – женщины в деловых костюмах и колготках, мужчины, несмотря на жару, в застегнутых пиджаках и тщательно завязанных галстуках. Поднимались они слегка неуклюже, спотыкаясь и волоча ноги. Каждый держал в правой руке ручную кладь, а в левой посадочный талон. Никто не произнес ни слова. Мертвые, будто парализованные, лица, и страшная, словно у трупа, улыбка на каждом.
Лишь один участник странной группы вел себя совершенно свободно, и улыбка его была иной – небрежной и вполне довольной. Он заботливо вел своих товарищей под руку, показывал им места, а они послушно садились туда, куда он говорил, все так же молча. Стюардесса толкнула под локоть коллегу.
– Смотри, Мадлен, до чего же странные. Аж мурашки по спине.
– Наверняка зомби, – чересчур громко пошутила Мадлен. Шустрый руководитель группы услышал и ответил на приличном французском:
– Ошибаетесь. Это просто образцовые сотрудники.

Буран метет с той стороны

Памяти Кира Булычева 

Если бы тот человек вышел на дорогу двумя минутами раньше, Корпалов бы его переехал даже не заметив. Широкие гусеницы снегохода раздавили десятки таких же продолговатых сугробов, а лежащее на дороге тело засыпал бы снежный тайфун, превратив именно в сугроб.
У Корпалова едва не случился инфаркт, когда незнакомец неожиданно появился среди деревьев в свете галогенных фар. Худой, высокий, в лохмотьях, он вывалился прямо на машину и рухнул на дорогу. Внешне походил на замотанный в тряпки живой разваливающийся скелет. Выросший на немецких и итальянских фильмах ужасов, Корпалов, к собственному удивлению, заорал во все горло, но инстинкт водителя взял верх, и его правая, обутая в многослойный полярный сапог нога по собственной инициативе вдавила в пол широкую педаль тормоза. Обе гусеницы остановились, и кабина покачнулась, шипя гидравлическими амортизаторами, но снегоход продолжал двигаться вперед, словно сани. Корпалов, опять-таки помимо собственной воли, вдавил сцепление и включил вторую заднюю, после чего нажал на газ. Турбина, до этого негромко мурлыкавшая, завизжала, крутящиеся назад траки гусениц швырнули перемолотый снег на лежащую поперек дороги фигуру, машину слегка бросило влево, но она все же остановилась, правая гусеница застыла в метре от головы лежащего на снегу человека. В кабине продолжала беззаботно играть электронная музыка. Корпалов отпустил руль, который до этого судорожно сжимал, и откинулся на спинку кресла, пытаясь унять наползающую волнами дрожь. Протянув трясущуюся руку, выключил компакт-диск.
– О господи… – простонал он с прекрасно известным любому водителю облегчением – «на этот раз пронесло, но еще чуть-чуть, и все». Его собственный дрожащий, с истерическими нотками голос показался ему чужим. Сглотнув слюну, Корпалов уставился на лежащую на снегу фигуру, которая еще не успела скрыться под снегом. Прошло всего несколько секунд.
Первый шок прошел, но Корпалов боялся выйти из кабины. Ему вдруг пришло в голову, что это нападение. Слишком уж невероятное стечение обстоятельств. Классический сценарий. Перед машиной на дороге лежит некто нуждающийся в помощи, водитель выходит, и тогда его окружают несколько вооруженных автоматами рослых сибиряков; они уже много лет живут в сердце тайги и промышляют людоедством: тот крупный, с бородой, добродушного вида – их отец, но хуже всего самый младший сын, страшно искалеченный мутацией; прикрыв изуродованное лицо маской из человечьей кожи, он поднимает бензопилу… Хватит!
Вокруг бушевал буран, яростные порывы ветра раскачивали кабину, покрывая плексиглас окон волнами ледяной каши. Работавшие на третьей скорости стеклоочистители при поддержке воздуходувов не справлялись с очисткой стекла от снега, на дороге замерзал человек, а Корпалов сидел в обогреваемой кабине и выдумывал всякую чушь.
Показания находившегося в центре приборной панели электронного термометра колебались в области десятых долей градуса, но во всем остальном никаких сомнений не имелось. Минус тридцать восемь и шесть по Цельсию. Корпалов взялся за горизонтальную ручку в углублении на потолке возле окна и большим пальцем включил галогенный прожектор. Свет увяз в ледяной мгле и метели, рисуя похожую на лазерный луч полосу. Корпалов не смог бы точно сказать, чем является любой из маячивших во мраке и воющем снежном урагане силуэтов – кустом стланика, вывороченным стволом кедра, медведем или грозным сибирским психопатом, но свет придал ему уверенности. Он развернул прожектор, обшарив лучом обе обочины, но ничего не обнаружил, после чего надел наружные ботинки – замысловатые пластиковые скорлупы с застежками как у лыжной обуви – куртку, балаклаву, флисовую шапку, маску и очки. Достав пистолет, перезарядил его и, неуклюже держа оружие в толстой рукавице, правой рукой отодвинул дверцу.
Выбираясь на крыло над гусеницей, он сообразил, что с подветренной стороны вообще не сумел бы вылезти. Пронизывающий, смешанный с ледяной пылью ураган вдавил бы его обратно в кабину. Он спрыгнул с гусеницы, и чудовищный мороз тут же сжал его обжигающими холодом тисками. Почти слепой, в засыпанных снегом очках, шатаясь под ударами ветра, он подполз к лежащему в снегу человеку. Тот оставался в той же позе, как и упал – на животе, поджав ногу и отвернув в сторону лицо, а мелкий будто мука снег не таял на его покрытых струпьями губах и веках.
Сунув пистолет в карман, Корпалов схватил мужчину под мышки, собрался с духом и почти без каких-либо усилий поднял его. От неожиданности потеряв равновесие, поскользнулся и рухнул на снег, держа незнакомца в объятиях. Тот почти ничего не весил, словно манекен, сделанный из старой одежды и стеариновой маски, но это был человек – под несколькими слоями одежды Корпалов отчетливо чувствовал тело. Легкое, состоящее почти исключительно из костей, но тем не менее. Он поднял его еще раз – полностью бесчувственного, с вытянутыми вверх руками, волочащего носки ботинок по земле. Лишь возле снегохода незнакомец слегка пришел в себя и неуклюже, механически пошевелил мягкими ногами, пытаясь сделать хотя бы несколько шагов. Корпалов обрадовался – по крайней мере, стало ясно, что он не волочёт по снегу труп.
Он опер мужчину о гусеницу, вернее, положил поперек на траки и, придерживая его за воротник куртки, сам вскарабкался наверх. Отодвинув дверцу и присев на водительское сиденье, затащил незнакомца в кабину. Какое-то время беспомощно возился, пытаясь переместить безвольное тело на пассажирское место. Ему подумалось, что стоило бы заходить с подветренной стороны – тогда ему помогал бы ветер, к тому же «находка» сразу же оказалась бы на нужном месте. Ему совершенно не хотелось выпихивать незнакомца из кабины, тащить его вокруг всей машины и снова начинать все сначала с другой стороны. Он потянул сильнее, раздался треск рвущейся материи, и незнакомец почти перелетел на пассажирское сиденье. Корпалов перебросил его бесчувственные ноги по другую сторону от коробки передач, после чего захлопнул дверцу, передвинул рычаг обогрева на максимум и, дрожа в бьющих из кондиционера порывах горячего воздуха, стянул рукавицы, очки, маску, балаклаву и шапку.
Тяжело дыша, растер покрасневшее влажное лицо и откинулся на спинку сиденья. Незнакомец хрипло дышал приоткрытым ртом, и его так трясло, что Корпалов начал опасаться, что у того судороги. Он понятия не имел, что делать. Мало в чем он разбирался столь плохо, как в медицине. Мужчина перевернулся на разложенном сиденье на бок и подтянул колени, свернувшись в клубок.
Корпалов включил свет в кабине и впервые смог как следует рассмотреть незнакомца. Тот был невероятно худ, покрытая грубой щетиной белая как воск кожа свисала со щек, веки имели почти синий цвет, как и мешки под глазами, а губы чуть ли не целиком покрывали черные струпья. Из рваных шерстяных перчаток торчали распухшие сине-фиолетовые руки, покрытые гноящимися ранами.
Откуда он тут взялся? Пришелец с другой планеты? К коленям Корпалова пристали какие-то белые клочья, которые он бездумно растер в пальцах. Это оказалось некое волокно – грязно-серо-белое, скатавшееся в твердые комки. Вата. Дешевая целлюлозная вата. Некто отправился на прогулку по ледяному аду, одетый в куртку, утепленную полусантиметровым слоем обычной свалявшейся ваты. Сумасшедший? Одежда незнакомца вообще выглядела странно. Сшитая кое-как из низкопробной ткани неопределенного бурого цвета, невероятно грязная и поношенная, какая-то шапка-ушанка, тоже стеганая и наверняка утепленная той же абсурдной ватой, рваные шерстяные перчатки. Но прежде всего – незнакомец был тяжело болен, почти замерз, возможно, умирал от голода или от всех этих причин сразу. Ему были нужны реанимационная бригада, вертолет Сибирской медицинской службы, больница, а потом санаторий – и уж точно не снегоход с художником-рекламщиком, едущим в отпуск.
Корпалов поступил так, как каждый гражданин его страны поступал не раздумывая, столкнувшись с трудностями, с которыми справиться был не в силах, – взял микрофон, закрепленный на магнитной защелке на потолке кабины, и включил радиостанцию. Обшарил десятка полтора каналов, в том числе аварийный, но на всех угодил под ливень белого шума, словно пурга вымела радиоволны и сдула спутники с орбиты. Он мог рассчитывать только на самого себя.
За окнами снегохода бушевала метель, ветер слегка раскачивал кабину, а помощь не приходила. Корпалов оперся затылком о подголовник и, беспомощно глядя на пастельный узор обшивки потолка, закурил. Господи, мысленно простонал он. Хорошее начало отпуска. Он еще не успел обосноваться в своей глуши, а уже обрел Пятницу – какого-то умирающего бомжа. Корпалов толкнул рычаг переключения передач, и машина двинулась прямо в буран и снежную пустыню. Он знал, что если не потеряет в метели шоссе, если потом найдет реку и тоже ее не потеряет, если наткнется на седьмом километре берега на поросший тайгой холм, то найдет и домик Горыпина. Тогда у несчастного есть хоть какие-то шансы. Если же он заблудится – погибнут оба.
До дачи Горыпина он добрался, уже будучи полностью уверенным, что сбился с дороги. У него имелась штабная карта, закрепленная на консоли снегохода, указания друга на дискете, электронные навигационные приборы – но дом на берегу Колымки Корпалов нашел только чудом. Если бы ему пришлось преодолевать этот путь на собачьей упряжке, на запряженных лошадьми санях или на снегоступах – он бы погиб. Лишь увидев покатую крышу, покрытую плитками фотоэлементов, яростно вращающийся ярко-желтый ротор ветряной электростанции, а потом и весь дом, он понял, насколько по-идиотски рискованным было все его путешествие. Горыпин, вероятно, считал его либо самоуверенным молокососом, либо самоубийцей.
Остановив снегоход перед домом, он спрыгнул с гусеницы на голую, выметенную ледяным ураганом землю. Если бы ветер дул с другой стороны, пришлось бы откапывать дверь лопатой из-под снега.
Открыв замысловатый замок, Корпалов вошел внутрь. Там царил тяжелый, застарелый холод, но не столь пронизывающий, как жестокий мороз на улице, вдобавок усиленный ветром. Художник зажег керосиновую лампу, нашел в ее свете фонарь и спустился в подвал, где, в соответствии с указаниями Горыпина, находилась печь центрального отопления, насосы, запасы топлива и устройства, управлявшие ветряной электростанцией. Незнакомца, который все так же дрожал на сиденье, явно не понимая, что происходит вокруг, Корпалов пока оставил в машине, для надежности забрав оружие, сумку и ключи зажигания. Вероятно, предосторожность была излишней – незнакомец не походил на того, кто мог бы завести снегоход и скрыться в снежной метели.
Первым делом Корпалов приступил к сложной процедуре розжига печи, пользуясь полными шуточек и колкостей заметками и рисунками Горыпина, тщательно отпечатанными на фирменном матричном принтере. Печь представляла собой весьма сложное устройство, которое нагревало масло, обращавшееся по замкнутому контуру будто охладитель реактора, обеспечивало подогрев воды в двух бойлерах и притом было довольно простым в обслуживании после того, как уже разгорелось. Призвав на помощь свой полузабытый скаутский и туристический опыт, Корпалов с божьей помощью, а также использовав связки березовых прутьев, несколько таблеток сухого спирта, мазут и ведро угольных брикетов, добился успеха. Затем включил электричество, для чего требовалось повернуть один чудовищных размеров рычаг и нажать несколько кнопок, так что вряд ли это стоило считать таким уж достижением, и запустил насос, который откачал из системы незамерзающую жидкость, предохранявшую установку от разрыва, и заполнил ее водой из глубинного колодца. В соответствии с инструкцией Горыпина горячая вода должна была появиться минут через сорок.
Корпалов вышел из подвала, невероятно гордясь собой. Он сам сотворил воду, свет и тепло – правда, с помощью стоивших целое состояние устройств, которые позволили бы добиться того же самого на Луне, а обслуживать их мог даже павиан, и тем не менее. Довольно улыбнувшись, он зажег свет в обитой панелями гостиной и сверкающей кухне, куда более уместной в подмосковном загородном доме, чем в сибирской избе, и занялся перетаскиванием снаряжения.
Несчастный все еще дрожал и стонал, пока его переносили в гостиную, а потом свернулся в клубок на ковре, полностью проигнорировав обитые кожей кресла и диван. В избе все еще было холодно, и Корпалов принялся разжигать огонь в монументальном камине из неотделанного отесанного камня. Незнакомец наблюдал за ним со странной ненасытностью в огромных голубых глазах. Взгляд его был столь пристален, что Корпалов начал ощущать легкую дрожь, укладывая на решетке легковоспламеняющуюся призму из тонких веток карликовой березы и ровно нарубленных поленьев стланика и ели. Набросав внизу раскрошенных таблеток сухого спирта, он поджег их длинной спичкой. Незнакомец придвинулся ближе к огню, поглощая взглядом трещащее пламя, жадно пожиравшее сложенный Корпаловым шалаш.
– Дрова пожалейте, товарищ начальник, – внезапно произнес он низким хриплым голосом.
Корпалов подскочил от неожиданности. Он уже успел привыкнуть к молчанию незнакомца, почти набравшись уверенности, что тот немой. В первое мгновение даже не понял, что именно тот говорит, тем более что выговор его был необычно мягким, со странным акцентом. Но, вне всякого сомнения, язык был русский. Все так же дрожа, незнакомец придвинулся еще ближе к огню, протягивая к пламени трясущиеся, израненные и фиолетовые от мороза руки. Внезапно он отдернул их и с опаской взглянул на Корпалова.
– Можно погреться, товарищ начальник? – почти умоляюще попросил он. – Хотя бы немножко, пока меня не заберут.
Корпалову стало не по себе. Гость явно принимал его за кого-то другого.
– Никакой я не начальник, – неуверенно ответил он. – И быстро вас все равно не заберут. Пока метель, нет связи… Я знаю, вам нужно в больницу, но… Кого-нибудь вызову, как только восстановится связь… Пока сам попробую вам помочь…
Тот ужаснулся.
– Да вы что? Если узнают, что я тут сижу, то вас заберут вместе со мной, за это же вышка… Я сейчас уйду, только обогреюсь… Если можно… немного хлеба на дорогу, да отблагодарит вас Господь… А я не скажу. Никому.
Корпалов замер, сидя на корточках у камина с поленом в руке. «Господи, да он же бредит, – подумал он. – Явно у него шок, а может, лихорадка – вон как глаза блестят. Если он еще сейчас прямо тут и загнется…» Почувствовав, как к нему вернулся дар речи, он возмущенно замахал бревном.
– Никуда вы не пойдете! Вы переохладились, наверняка обморозились… Там пурга… Вы больны… Температура… Врач… – бормотал он, пытаясь одной фразой выразить свой бескрайний протест. – Мы вызовем сюда вертолет, врача, как только восстановится связь. Пока у вас тут есть тепло, еда, вы ведь сильно истощены… Вам нужно отдохнуть, я сейчас… – Он замолчал и вытер о штаны измазанную смолой ладонь. – Меня зовут Андрей. Андрей Степанович.
Незнакомец окаменел, глядя на Корпалова широко раскрытыми глазами. Слегка пошевелил губами, и художник увидел, что у гостя недостает нескольких зубов.
– Почему на «вы»? – беспомощно спросил он. Наступила тягостная тишина. Корпалов убрал руку и хлопнул в ладоши.
– Ванна! – с несколько чрезмерным энтузиазмом объявил он. – Горячая вода! Вам нужно согреться, сменить эти лохмотья, а потом обязательно чего-нибудь поесть.
Корпалов пошел в ванную проверить воду, недоверчиво качая головой. Сумасшедший? Господи, еще не хватало – оказаться наедине с психом посреди снежной бури. Водонагреватель Горыпина был хорош, но требовал времени – в данный момент температура воды едва достигала четырнадцати градусов. Никуда не годится. Чтобы приготовить горячую ванну, нужен был почти кипяток. Он дотронулся до плоской батареи под окном – та была уже теплой, но температура в помещении колебалась в окрестностях нуля. Может, почти замерзшего пациента следовало отогревать постепенно? Может, горячая ванна его убьет? Корпалов не имел на этот счет ни малейшего понятия. А если незнакомец в самом деле умрет? К тому же он явно долго голодал – нельзя его просто так накормить, поскольку это грозит острым гастритом. Интересно, что такое «острый гастрит»? Понос? А может, какое-нибудь смертельное несварение?
Вернувшись в подвал, Корпалов загрузил печь до краев лежавшими рядом странными легкими брикетами – прессованным торфом или чем-то вроде того. Печь гудела, стрелки гуляли по шкалам, а аккумуляторы, судя по показаниям мини-электростанции, были полны – в данный момент генераторы питали непосредственно сеть. На улице бушевал почти снежный ураган, и турбина шпарила на полную катушку.
Корпалов вспомнил, что нужно перенести внутрь багаж. Его пробрала дрожь при мысли, что придется снова выйти в морозный ад, но делать было нечего. Он наглухо застегнул куртку, натянул на лицо балаклаву и вышел.
На то, чтобы перетащить вещи в гостиную, у него ушло почти двадцать минут. Незнакомец тем временем дрожал на ковре, вглядываясь в гудящее в камине пламя, и грел руки, сунув их под мышки. Казалось, он полностью поглощен собственными страданиями, но, когда Корпалов взялся за коробки с едой и начал переносить их в кухню, слегка приподнялся на локте и, не переставая нервно разогревать руки, уставился на груды пакетов с замороженными и сублимированными овощами, пирамиды банок и коробочек, а в глазах его вспыхнул почти мистический экстаз.
Где-то через полчаса в избе стало почти тепло, а температура воды в бойлерах поднялась до восьмидесяти градусов. Корпалов наполнил ванну горячей водой, а затем достал из шкафчика чистое толстое полотенце и махровый халат.
– Мыться, – объявил он суровым, не терпящим возражений тоном. – Полностью раздевайтесь и оставьте эти лохмотья мне. Я найду вам какую-нибудь одежду. Гель для душа висит на стене рядом с ванной. Там же будут полотенце и халат.
Незнакомец беспомощно посмотрел на него.
– Моя одежда?.. – жалобно спросил он.
– Только без глупостей, – бросил Корпалов. – Все равно это никуда уже не годится. Я не позволю, чтобы вы ходили в этой рвани. – Увидев, как гость молча покачал головой, будто пытаясь бессильно, по-детски протестовать, он чуть повысил голос и заговорил как с ребенком: – Я дам вам другую одежду. Намного лучше и теплее. Вы останетесь в доме, и здесь будет тепло. Идите помойтесь.
– Слушаюсь, – покорно ответил незнакомец и, цепляясь за брусчатую стену, потащился в ванную.
В нарастающем тепле появились запахи, и оказалось, что от незнакомца страшно воняет – наслоившейся застарелой грязью и какой-то химией. Но это было еще ничего по сравнению с тем, как смердела лежавшая на полу в коридоре груда тряпок, которая еще недавно была на нем надета. Превозмогая отвращение, Корпалов запихал одежду в пустую коробку от замороженных продуктов и отнес в подвал. Вернувшись наверх и заглянув в ванную комнату, он обнаружил, что незнакомец стоит на коврике рядом с ванной, с неописуемым восхищением разглядывая кафельные стены, шкафчики, зеркало, умывальник. Сделав шаг, он с опаской посмотрел внутрь душевой кабинки. Корпалов никогда не предполагал, что человек может быть столь страшно и смертельно истощен, оставаясь при этом в живых. В ярком свете было отчетливо видно, что лицо незнакомца, а в особенности нос, покрыты ослепительно-белыми, словно слепленными из стеарина, пятнами. Обморожения.
– Почему вы не моетесь? – строго спросил Корпалов. – Нужно согреться. Вы почти замерзли.
– Тут все такое чистое… Я испачкаю. Может, какую-нибудь лохань…
– Какая еще лохань! – в отчаянии заорал Корпалов. – Залезай, говорю, в ванну. А то еще мне тут сейчас загнешься! И сиди там, пока тепло не станет! Когда вода остынет, долей горячей.
Незнакомец послушно опустил в ванну сперва одну, потом другую худую как палка ногу и осторожно сел. Он вытаращил глаза, и из его рта вырвался крик.
– Что случилось?! – метнулся к нему Корпалов. – Что с вами?
Незнакомец глухо застонал и тряхнул головой.
– Ничего… – с трудом прохрипел он. – Все правильно… Кровообращение восстанавливается… Ничего… Главное, что есть… ощущение… Ох… Господи ты боже мой…
Судорожно зажмурившись, он оперся затылком о край ванны. На ввалившихся висках и черепе проступили жилы, явно видимые под короткой щетиной седых волос. Он оскалился, с трудом сдерживая боль, и, если бы не громкое прерывистое дыхание, походил бы на труп, причем не слишком свежий.
Корпалов вернулся в подвал. Имущество несчастного странно его завораживало, особенно если учесть, что это был единственный след, который позволял понять, откуда тот взялся. Включив мощный галогенный светильник над столом в мастерской, он разложил содержимое коробки. На твердой столешнице из ламината очутился комплект странного белья, неряшливо сшитого из какой-то тонкой ткани – кальсоны и нижняя рубаха с длинными рукавами, с невероятно старомодным воротничком, застегивавшимся сбоку на две абсурдные пуговицы. Кальсоны стягивались в поясе обычной тесемкой. Все это было невероятно грязным и поношенным, неопределенного бурого цвета, будто половая тряпка. К тому же оно выглядело полной бессмыслицей, напоминая бутафорию, сделанную на скорую руку. Как будто незнакомец делал вид, что снарядился в путешествие на Крайний Север, но лишь так, чтобы хватило для весьма поверхностной проверки. Теплое белье? Пожалуйста – вот вам теплое белье. Что, разве нет?
Вместе с тем одежда ничем не походила на ту, которую соорудил бы какой-нибудь сибирский Робинзон Крузо. Тот воспользовался бы более подходящими материалами – шкурами, может, шерстью, но не стал бы шить кретинское белье девятнадцатого века, слишком жаркое летом и не дающее никакого тепла зимой. Ко всему этому – дурацкий драный акриловый свитер, столь же грязный, как и остальные вещи, «утепленные» все той же комковатой свалявшейся ватой, кофта и штаны, которые, вероятно, сшил шимпанзе. Шапка-ушанка из такой же потертой сине-бурой тряпки, знаменитая куртка без поглощающего слоя, без утепляющего слоя, без слоя полупроницаемой ткани, без капюшона с утеплителем, без чего-либо, что вообще позволяло бы отнести данный предмет одежды к предназначенным для Крайнего Севера, зато с нашивкой в виде прямоугольного куска тряпки, с криво намалеванным на нем абстрактным рядом букв и цифр.
Самой же идиотской оказалась обувь – похоже, изготовленная в домашних условиях, но, например, не из оленьей шкуры, а из множества слоев такой же проложенной ватой ткани, хитроумно засунутой внутрь разваливающегося рыбацкого резинового сапога. Сапога последнего сорта, неуклюжего, уродливого, но явно промышленного производства. Плода некоей безумной промышленности, производящей бессмысленные, не дающие никакой надежды на прибыльную продажу предметы – но все же промышленности. Именно это казалось наиболее абсурдным и загадочным.
Несчастный мог быть неким безумцем, заблудившимся в тайге, – это объясняло и его состояние, и лишенные смысла реплики. Но где он откопал все эти чудны́е вещи? Кто изготовил эту аляповатую ложку, почерневшую и явно ядовитую – алюминиевую? Кто стал бы мучиться только затем, чтобы создать убогую кружку, с момента рождения годящуюся только в помойку? Кто и зачем украсил раздавленный спичечный коробок размазанной надписью «спички», если невооруженным глазом видно, что печатать он не умеет и никогда не научится? Откуда у незнакомца взялись две странные сигареты длиной самое большее в два сантиметра, зато необычно толстые и заканчивающиеся картонной трубкой длиной с палец? Это не были косяки с марихуаной – их явно изготовили конвейерным способом, с помощью незнакомой технологии, склеивавшей полупрозрачную, напоминавшую скорее пергамент бумагу рифленой линией, похожей на спайку на пластике. Корпалов понюхал сигареты. От них не пахло ни гашишем, ни табаком – сквозь бумагу просвечивало какое-то крошево. На сигаретах виднелась надпись «Казань 5». Их что, производили в Казани? Чушь.
Всякие мелочи находились в сумке, сделанной уже кустарным способом, из бурой тряпки, криво сшитой дратвой. Кроме ложки, кружки, спичек и сигарет, там имелись: пачка перевязанных шнурком писем, написанных от руки, – чернила успели поблекнуть и размазаться; мешочек, который в прошлой жизни был подкладкой кармана, заполненный на две трети крошевом из сухих листьев и мелкими квадратными листочками толстой ворсистой бумаги.
Отнеся все это к разряду личных вещей, Корпалов отложил их в сторону, так же как и отпоротую от куртки нашивку. В коробке нашелся еще шарф незнакомца – мягкое бурое полотнище, изготовленное машинным способом из мелких клочков и остатков разнообразной пряжи и пакли. Разноцветные комки, спрессованные вместе в серо-фиолетовую ткань, простеганную раз за разом прочной нитью и обшитую вокруг машинным стежком, – одноразовая половая тряпка промышленного производства. Кто и зачем потащил ее в эту глушь вместо шарфа? Экономия? Господи, сколько может стоить шерстяной шарф? Пятьдесят копеек? На тряпке кишели какие-то маленькие плоские букашки. Он заметил их только сейчас, но они были повсюду – в углублениях швов, в складках материи, ползали по столу. Вши. Или клопы. Вздрогнув от отвращения, Корпалов швырнул тряпку в коробку, свалил туда остальную одежду и, схватив с полки бутылку растворителя, обильно полил.
Вытерев растворителем стол, он открыл внушительную дверцу печи и, помогая себе лопатой, втолкнул коробку в пламя.
Он едва успел отскочить, в панике потирая лицо руками, но обнаружил, что отделался лишь слегка опаленными бровями. Коробка с завшивленной одеждой с гудением пылала в печи. Гадость.
Пошарив в кладовке под лестницей, он без труда собрал своему гостю гардероб. Большинство владельцев дачных домов воспринимают их как хранилище старой одежды, которую спасают от утилизации под предлогом использования в качестве рабочей. Горыпин отнюдь не являлся исключением, накопив немало старых полотняных штанов, спортивных костюмов, каких-то рекламных кофт и курток, отбывавших пенсию на полках заслуженных свитеров или уже вышедших из моды лыжных костюмов.
В спальне хозяина дома нашлось также немного старого выстиранного белья и небольшая коллекция вполне еще приличной обуви.
Корпалов выбирал размеры как можно меньше – его гость был не только худ, но и невысок, но особой проблемы в том не оказалось. В случае чего можно ходить и в одежде попросторнее.
Вернувшись в гостиную, он подбросил дров в камин и обнаружил, что ему жарко – помещение постепенно начало становиться пригодным для жизни. Сняв свою полярную одежду и оставшись в одних штанах и кофте, он с наслаждением развалился в кресле со стаканом шотландского виски и только что открытой пачкой «плеерсов». За окнами бушевала метель, атакуя порывистым ветром закрытые ставни, а здесь с треском горели поленья, рассыпая искры, и становилось тепло и приятно. Он пожалел, что все-таки не взял с собой девушку. К черту Веру с ее капризами. В этой избе он намеревался залечить раны и вновь собрать из кусочков разрушенную неудачным союзом жизнь, так почему бы не воспользоваться в качестве лекарства обществом какой-нибудь молоденькой модели? Вместо того чтобы оплакивать Веру и ее новые жизненные планы, следовало позаботиться о какой-нибудь девице. Вот только ему этого не хотелось. Он предпочитал побыть в одиночестве, а в итоге очутился в сибирском захолустье вместе с каким-то подозрительным типом. Вот уж действительно – общество. Он щелкнул переключателем радиостанции, но впустую – связи все так же не было, а сигнал пропадал.
Незнакомец все еще не выходил из ванной, но был жив – то и дело слышался шум текущей из крана воды и бульканье канализации, когда излишек выливался через верхний сток.
Корпалов допил виски, полулежа в кресле, глядя на огонь и прислушиваясь к шуму ветра. Идиллия. Именно это ему и требовалось. Он полежал еще немного, пока дрова не выгорели, засияв золотисто-красным жаром, и от тепла начало клонить в сон. Корпалов тяжело вздохнул – будь он один, он просто подбросил бы в огонь несколько поленьев потолще, перебрался на диван и накрылся ворсистым одеялом, а потом спал бы досыта, убаюканный хохотом пурги, – ибо что еще тут делать? Ну да, правда – следовало лишь позаботиться об умирающем незнакомце. Господи, как кормят долго голодавшего? Может, какой-нибудь врач и знал бы… Что там было по телевидению? Какая-нибудь голодная катастрофа в Африке? Может, в каких-то книгах? В детстве он читал что-то приключенческое, о моряках, которые из-за штиля не могли добраться до берега. Чем их потом кормили? Он помнил лишь, что они мечтали о шницелях, а их угостили каким-то детским питанием. Что это могло быть? Молоко? Каша? Молоко у него имелось – сгущенное и сухое. Манная крупа тоже была, так что кашу он в случае чего сварить мог. А если дать несчастному что-то не то и он расхворается – не сможет ли потом обвинить Корпалова? Нет – ведь он же не врач, что за чушь!
Встав, он пошел на кухню варить кашу.
Незнакомец вышел из ванной раскрасневшийся и пышущий паром, одетый в чересчур обширные штаны от спортивного костюма, огромную кофту с надписью, расхваливающей какое-то польское пиво, и большие, застегивающиеся на липучки кроссовки. Он вымыл волосы, вернее, ту короткую щетину, которую парикмахер-психопат оставил ему на голове. Не считая язв, чудовищного истощения и восковых пятен от обморожений, он выглядел значительно лучше.
– Послушайте, Андрей Степанович, – сказал гость. – Спасибо вам за все. Я согрелся, и все уже хорошо. Вероятно, вы спасли мне жизнь, хотя, честно говоря, не знаю, стоило ли. Но поймите – оставаясь здесь, я подвергаю опасности себя и вас. Так нельзя. Больше всего мне хотелось бы остаться тут как можно дольше, не только до конца метели, но и до конца света. Я даже не предполагал, что у нас вообще существуют такие дворцы. Послушайте меня! – решительно бросил он, видя, что Корпалов открывает рот. – Я смертельно опасен. Со мной не следует разговаривать, меня не следует видеть, а прежде всего – меня нельзя пускать к себе в дом. Вы даже не представляете, что с вами сделают, если меня здесь найдут.
– Кто вас должен найти?! – прервал его наконец Корпалов. – Кто вас ищет? Какие-то преступники?
Незнакомец оскалился в чудовищной, будто у черепа, гримасе.
– Что ж… Если рассуждать логически, это в самом деле преступники. Те еще суки… Неужели вы в самом деле ничего не понимаете?! – с внезапным отчаянием взорвался он. – Я же зэк!
– Кто? – беспомощно переспросил Корпалов.
– Зэк! Каторжник! Лагерник! Обычный лагерный доходяга, а теперь к тому же еще и беглец! Поняли, наконец?!
– Нет, – признался Корпалов. – Не понял. Я не знаю ни одного слова из тех, что вы перечислили.
У незнакомца опустились руки, и внезапно показалось, будто он сейчас лишится чувств.
– Невероятно. Понимаю, в Москве или Ленинграде можно ничего не знать или делать вид, будто не знаешь. В конце концов, в газетах об этом не пишут. Но ты?.. Послушай! Ты же живешь посреди проклятой Колымы! Тут, куда ни шагни, – лагерь! Что ни село, то этап! Каждая железнодорожная станция – транспорт за транспортом! Все за проволокой! Каждые два шага – зона! Повсюду собаки и гэбисты! У тебя что, глаз нет? Думаешь, зачем это все? Урановые шахты, золотые рудники, стройки Дальстроя, весь БАМ, наконец? Кто там, по-твоему, работает? Комсомольцы-добровольцы? Которые едут за длинным рублем? Да ведь весь этот чертов Дальстрой держится только и исключительно на ГУЛАГе. Понял, наконец, несчастный ты человек? Я диссидент. Политический заключенный! Заключенный ГА-сто двадцать дробь триста шестьдесят четыре из сто пятьдесят второго лагеря, осужденный за шпионаж в пользу Соединенных Штатов или Дании, уже не помню, контрреволюционную агитацию, принадлежность к нелегальной организации и черт знает что еще. Понимаешь, наконец, чем ты рискуешь? И потому завтра утром, как только уляжется пурга, – умоляю вас, Андрей Степанович, дайте мне немного хлеба и мою одежду. Я уйду. В том числе потому, что если не решусь сейчас, то не решусь вообще. Я всего лишь человек, и не помню, когда видел столь чистую ванную, не помню, когда мне было так тепло. Послушайте, у вас даже мыло пахнет! Это буржуазное, контрреволюционное мыло! Впрочем, как и эта ваша одежда. Она очень красивая и теплая, но в ней у меня нет никаких шансов. В той старой я могу обретаться на станциях и в столовых на этапах, но в таких ярких заграничных шмотках меня сразу же заметят.
– Ладно, – решительно сказал Корпалов, полностью ошеломленный услышанным. – Сибирь я толком не знаю. Я тут в отпуске. Зеленый турист, которого каждый может одурачить. Не знаю, что такое Дальстрой, комсомолец или сухой рубль…
– Длинный рубль, – машинально поправил его гость.
– Черт с ним, – продолжал злиться Корпалов. – Меня не волнует, что это за такой особенный рубль. Я позволил вам достаточно долго говорить и спокойно слушал весь этот бред. Вы либо лжете, либо сумасшедший. Послушайте меня! Да, я сейчас буду вам возражать! Я не психиатр, всего лишь художник-рекламист, зато я вдвое вас крупнее, и, если вы будете себя агрессивно вести, я вас сумею отдубасить как сидорову козу. Мы находимся у меня дома, а я всего лишь подобрал вас в снегу, так что все будет так, как я говорю. Вы никакой не заключенный, поскольку в здешней глуши нет никаких тюрем, кроме камер для пьяных чукчей в некоторых участках, – это даже я знаю. Ближайшая тюрьма – скорее всего, в Архангельске, но там не держат людей, одетых в цирковые лохмотья. К тому же вряд ли вы добрели сюда пешком из Архангельска в набитых тряпками резиновых сапогах. Все эти бредни о политических заключенных я не стану даже комментировать. Попросту примите к сведению, что мы в России, а не на Кубе или в Америке. В нашей стране с двадцатых годов не было и нет никаких политических заключенных, хотя, глядя на некоторых политиков, я порой об этом жалею. Кроме того, вы никуда не пойдете. Вы спокойно и без всяких безумств дождетесь, пока восстановится связь и прекратится буря, после чего из Уйгурска сможет вылететь вертолет медицинской службы. Прилетят врачи – понимаете, о чем я? На вашей планете есть врачи? Такие в белом, которые лечат людей? И вас заберут, но не к каким-то козомольцам, а в больницу. Полиция – знаете, что такое полиция? – установит вашу личность. Если вы потеряли память, найдут ваших родных, и вы поедете в санаторий к Черному морю, чтобы восстановить здоровье. А когда выздоровеете, заглянете ко мне в Москву, мы пойдем в ирландский паб на Пушкинской, а вы поставите мне в ответ виски. Пока же вы будете спать, хорошо питаться, сидеть у камина и отдыхать. Если кто-то вас и преследует, то все равно не найдет в такую погоду. А когда погода улучшится, можем вызвать Глеба Длинного Когтя. Знаете Глеба Длинного Когтя? Он начальник полиции в Уйгурске, и для чукчи настоящий гигант. К тому же у него есть вот такой пистолет и четверо столь же свирепых чукотских полицейских. Они сядут в вертолет или снегоход и разгонят всех этих ваших дальстроев на все четыре стороны. С дальстроями они тут не цацкаются, а гулаг каждый из них ест на завтрак. А теперь не морочьте мне больше голову и скажите, что можно вам дать поесть, чтобы не повредило. Пока что я варю кашу на молоке… А может, надо на воде?
– Помилуйте, Андрей Степанович, но у меня авитаминоз. То, что по-людски называется голод. На золотом руднике моя пайка составляла шестьсот граммов хлеба в день и две миски баланды, иногда горсть овсянки на воде или селедка. Знаете, что в соответствии с «таблицами замены» одна селедка равноценна двумстам пятидесяти граммам положенного нам жира? От этого помер бы даже тот, кто ничего не делает, но на золотом руднике норма составляет двадцать кубов земли в день. Я был доходягой, так что мне урезали пайку. Доходягу все бьют. Охрана бьет, бригадир бьет, блатные, само собой, бьют, даже другие политические тоже бьют или, по крайней мере, толкают. Понимаете, если врезать такому доходяге, то уже не чувствуешь себя последним. Все эти язвы, Андрей Степанович, – от голода. Так что не спрашивайте, что мне вредно, а что нет. Я труп, так что ничто мне уже больше не повредит.
– Я сделаю вам кашу. – Корпалов не понял из его речи ни слова. – Могу дать вам все, что захотите. Я привез кучу еды, и мне ее для вас не жаль, но мне не хотелось бы, чтобы вы еще больше расхворались. Я буду давать вам кашу и печенье. Понемногу. Какое-то время ешьте их. Потом получите бульон с яйцом, шоколад, мясо и овощи. Витамины! – вдруг осенило его. – Пейте мультивитамины!
– Ладно, – согласился гость. – Пока останусь и отдохну. Не буду с вами спорить. Только… какие-то странные у вас манеры. Удивительно, что вы с ними еще себе беды на голову не накликали. Зовите меня… Иван Иванович. Это не настоящее мое имя, но так безопаснее.

* * *

Они сидели в ярко освещенной кухне Горыпина, за столом с коричневой крышкой из оникса. Гость ел густую манную кашу на молоке, а Корпалов – гренки с салатом из кальмаров. То, как ел Иван, выглядело будто целая эпопея: он вовсе не жрал как зверь, чего можно было ожидать, – даже наоборот, вкушал кашу не только с достоинством, но и с необычным усердием. Казалось, будто еда полностью занимает все его мысли и чувства. Покончив с едой, он облизал ложку и, с сожалением отставив опустевшую миску, потянулся к чаю. Корпалов подвинул ему сахарницу.
– Сахар?
Иван Иванович недоверчиво уставился на него.
– Можно?
– Конечно. Сахар вам не повредит.
Корпалов с все большим интересом наблюдал за гостем. Этот человек превращал еду в целый спектакль, мессу, мистерию. Участие в этом обряде давало понять, сколь значимым событием является прием пищи.
Иван Иванович сыпал сахар без конца.
Сделав глоток, он замер с выражением на лице, близким к религиозному экстазу. То была вполне приличная смесь английских чаев – ничего из ряда вон выходящего, но Иван наслаждался ею будто мальвазией.
– Чудесно, – проговорил он. – Вы даже не представляете, какое это богатство вкуса.
Корпалов не выдержал и рассмеялся. Гость обиженно взглянул на него.
– Прошу прощения, – объяснил Корпалов. – Но вы прямо-таки оживший рекламный экран. Я специалист по рекламе, и это ваше «богатство вкуса» – словно прямиком из телевизора.
– Теперь по телевизору показывают рекламу? – удивился Иван. – Зачем?
– Как это зачем? Чтобы увеличить продажи.
– Такого чая? Да за ним люди ночами бы в очередях стояли.
Тупик. Так происходило каждые несколько фраз. Они говорили на одном и том же языке, но не могли понять друг друга, будто и в самом деле были родом из разных миров. Те же слова означали нечто иное, а вскоре появлялись и незнакомые. Русские, но незнакомые, с загадочным значением. Каждые несколько минут они оказывались в тупике, глядя друг на друга так, будто имели дело с сумасшедшим, причем оба.
– Не могу вас понять, Иван Иванович. Давайте так – говорите со мной, как будто я иностранец откуда-то издалека. Иностранец, который хорошо знает ваш язык, но ничего больше сверх того. Иначе нам не договориться. Итак – откуда вы родом и как вы оказались в таком состоянии?
– Ну ладно… – Иван внезапно замолчал, увидев, как Корпалов открыл пластиковую круглую коробку «плеерсов» и начал в ней копаться. На лице гостя возникло алчное, почти страстное выражение. Корпалов его угостил. Иван Иванович взял сигарету, будто чек на сто тысяч. Закрыв глаза, он провел ею под носом и аккуратно вложил в рот. Корпалов подал ему огонь. Гость торжественно затянулся и с неописуемым блаженством расплылся в улыбке, после чего отломил фильтр и затянулся снова. – Я родился, – снова начал он, – и вырос в Ленинграде.
– Не знаю, где находится Ленинград. Назовите какой-нибудь крупный город неподалеку.
– Крупный город неподалеку от Ленинграда?!
Тупик.
– Крупный город. Москва, Минск, Архангельск, Санкт-Петербург, Одесса, Мурманск…
– Так ведь Петербург… это теперь Ленинград…
– Я был в Питере два месяца назад, и тогда он все еще назывался так же – Санкт-Петербург. Может, этот ваш Ленинград – какой-то район или городок под Петроградом?
Иван Иванович прекратил наслаждаться вкусом сигареты, положил ее в пепельницу, уселся поудобнее, опер руки на стол и очень спокойно спросил, глядя Корпалову прямо в глаза:
– То есть вы никогда не слышали о Ленинграде, Северной Венеции, городе-герое, городе боевой славы, колыбели революции? Вы не слышали о блокаде и обороне Ленинграда от фашистских орд во время Отечественной войны? А о Ленине вы вообще слышали?
– Увы, нет.
– Фамилия Ульянов вам известна?
– Сейчас… представитель «Мерседеса» в Азии… Нет, его фамилия Ульенов. Юрий Ульенов. Может, вы про него?
– Издеваетесь? Неумная шутка.
Тупик.
– Еще раз. Примите к сведению, что со времен революции ваш Санкт-Петербург называется Ленинград. Если начнете называть его иначе при людях, проблем не оберетесь. Я там родился. Во время войны, в сорок первом году. Именно в Ленинграде. Под гитлеровскими бомбами.
– Значит, мы ровесники. Я тоже родился в сорок первом в Петербурге, но не под какими не под бомбами, а в клинике.
– Мой отец попал в плен, а потом сбежал к нашим, и его сослали в Воркуту. Он там умер.
– Мой отец был художником-маринистом и книжным иллюстратором, а мать – учительницей музыки в частной школе, у мадам Скворцовой.
– Так вы, похоже, родились в тысяча восемьсот сорок первом?
– Я что, выгляжу на сто тридцать два года?
– Нет, но и на тридцать два вы тоже не выглядите. Скорее уж на двадцать два.
– Что это за война, про которую вы говорите?
– Великая Отечественная война. Сорок первого года. С немцами.
– Война с немцами началась в тридцать девятом и не шла в России – только в Польше, Германии, Чехословакии, кажется в Греции и Норвегии, и немного в Африке, но это с итальянцами. И она вовсе не была такой уж великой, хотя поляки утверждают иначе. Война как война, два года, и все. Если ваш отец завербовался на ту войну в Польшу, то в сорок первом он не мог попасть в плен, поскольку тогда немцам уже основательно дали под зад. И кроме того – почему наши отправили его в Воркуту? В госпиталь? Почему так далеко?
Тупик.
– Еще раз: у вас какие-то подозрительные пробелы в истории. Война, может, и началась в тридцать девятом, но тогда немцы только заняли Белую Польшу, а мы – Западную Украину и Белоруссию, и все. А потом немцы на нас напали, и началась Отечественная война, которая длилась до мая сорок пятого года. Фашисты дошли почти до Кавказа. Не может быть, чтобы вы об этом не знали. Ведь вы родились во время войны: голод, хлебные карточки, бомбежки, шесть миллионов жертв…
– Иван Иванович, о чем вы говорите? В сорок первом мой отец купил первый автомобиль. Мы потом ездили на Онежское озеро в отпуск. Весной на моей улице пахло сиренью. Мы ходили в зоопарк. Отец покупал мне мороженое в армянской кондитерской, реформы Деникина удались, и в каждом доме тогда было радио. Тогда были такие смешные горбатые автомобили, назывались «вестенбакеры», а по городу ездили конные упряжки. Еще топили углем, и эти упряжки развозили уголь по квартирам. Господи, это был совершенно иной мир. Я помню его как в тумане.
Тупик.
Иван Иванович подпер подбородок руками и недоверчиво покачал головой:
– Да вы сумасшедший. Господи, как я вам завидую.
– Я сумасшедший?
– Вы помните столько прекрасных невероятных вещей. Мне тоже хотелось бы так сойти с ума. Но я, увы, помню только правду: войну, жизнь после войны, серых людей, серые улицы, аресты… После смерти отца мать вышвырнули с работы. Ей повезло – ее не сослали как «члена семьи». Через год она нашла работу уборщицы в гастрономе. Меня не приняли в пионеры, может, и к лучшему. Чудо, что потом я поступил в институт, но это было уже после смерти Сталина, казалось, что теперь все будет иначе. Я начал учиться, и тогда появились книги. Ну, понимаете – самиздат. Сперва я прочитал «Один день Ивана Денисовича», едва с ума не сошел, а потом стихи Мандельштама, рассказы Варлама Шаламова, господи… Столько всего было. Мне повезло – почти два года я встречался за водкой с другими такими же идиотами из института, но ничего не случалось. А потом Женька Гуралев остался на Западе. Его послали на какую-то конференцию в Стокгольм, а он остался. Тогда за нас взялись, разразился скандал – академик Гуралев должен был стать директором института, а тут его сын сбежал. Завели дело, начали ходить по квартирам, ну и нашли у меня книги – пять лет лагеря. Что вы так смотрите? Лагерь принудительного труда. Вроде тюрьмы.
– Вы украли те книги? И получили за книги пять лет?
– Что? Я вовсе их не украл. Я получил пять лет за их хранение. Ведь это были нелегальные, антигосударственные книги. При Сталине я схлопотал бы двадцатку. Впрочем, в шестьдесят восьмом мне прибавили еще пять. Уже здесь, на Соловках.
– Прошу прощения, Иван Иванович, но это какая-то чушь. Как книги могут быть «антигосударственными»?
– Когда в них говорится правда.
– И правда – антигосударственная?
– А как вы себе это представляете? Как государство могло бы функционировать, если бы каждый говорил, что ему бог на душу положит? Люди должны ощущать, что их жертвы имеют смысл. Они страдают, голодают, боятся, но ради того, чтобы последующие поколения жили в раю. Они должны осознавать, что строят коммунизм. На что им ваша правда? Вы скажете им, что все их труды, все их самопожертвование стоят не больше, чем моя изнурительная работа на золотых рудниках? Перевозка глины с места на место лишь затем, чтобы кто-то набил мошну золотом? И как им тогда жить? Какой в том будет смысл? Ведь они все равно не взбунтуются, поскольку уже не смогут, да и армия их в любом случае сотрет с лица земли. Впрочем, вам просто не поверят. Им столько лет вбивали в голову, что они живут в лучшем государстве мира – и что теперь? Они должны признать, что все это ложь? Они даже не будут знать, как жить, во что верить, в какую сторону обратить взгляд. И потому, дорогой мой друг, правда – антигосударственная. Именно потому таких, как я, которые знают правду, обретают к ней вкус и заражают этой своей прокля́той правдой других, изолируют будто прокаженных и вывозят в тайгу, чтобы они там сдохли.
– Ну хорошо. Вы рассказываете весьма убедительно, аж дрожь берет. Я сам начал задумываться, не сошел ли с ума. Когда буря прекратится, вы сами поймете, что все это лишь игра вашего воображения. Вы пролетите на вертолете около ста километров. Попроси`те, чтобы вас не клали на носилки, а разрешили смотреть в окно. Вы не увидите не только сотен лагерей, но даже одного-единственного. Ничего – лишь снег и тайга, иногда одинокое стадо оленей или стая волков. А потом вы увидите Уйгурск. Как, по-вашему, выглядит сибирский городок?
– Здесь нет никакого Уйгурска. Есть только Юрьевка, станция на этапе. Дыра. Что значит – как выглядит? Бараки, совхоз, железнодорожная станция, четырехэтажные блочные дома, крытые шифером, магазин, столовая, казармы, проволока, тюрьма, сам пересыльный лагерь, который выглядит, как положено лагерю: бараки, вышки, повсюду заборы из колючей проволоки, прожекторы, железнодорожная ветка – все ржавое и старое. Летом все тонет в грязи, зимой в снегу. Есть еще почта, а как же! Еще какие-то развалюхи, наполовину заросшие тайгой, мусор, горы мусора, пустые бочки. Все как обычно.
– Какое-нибудь кино? Гостиница, ресторан?
– Вы что, с ума сошли? Какая еще, мать вашу, гостиница? Зачем, для кого?
– Гостиница? Ну, для приезжих, туристов…
– Туристы, Андрей Степанович, в Юрьевке живут в бараках и спят на трехэтажных нарах. А на экскурсии они отправляются в такие места, как мой лагерь. На лесоповал, на угольные шахты, золотые и урановые рудники, на строительство дорог. Гостиница им ни к чему. Они в любом случае едут сюда умирать.
– Ладно, оставим эти ваши лагеря. Займемся ими позже. Логика, Иван Иванович. Логика и экономика. Кто бы захотел жить в таком месте, как эта самая Юрьевка?
– Что значит – захотел? А чего они могут хотеть? Что им еще остается? Часть – работники совхоза, которые никуда не поедут, поскольку у них нет паспортов, впрочем, их и не пустят, никто им маршрутку не подпишет… А остальные – вольняшки по контракту, сидят и считают дни, рубли, северные надбавки. Посчитают и уедут. И еще ссыльные. После лагерей, без разрешения селиться в центральных республиках. Им нельзя никуда уезжать, да и сил уже не остается… Вот и сидят в Юрьевке.
– А на что они живут?
– По-разному – работают в совхозе или всё так же на рудниках, но уже как вольные. Чуть полегче и какие-то деньги платят. Можно что-то в магазине покупать, спирт гонят. Как-то живут. Все лучше, чем не жить.
– Вы постоянно твердите, что кто-то не пустит, не разрешит, не подпишет… Кто?
– Ну… власти, партия…
– Партия? Какая партия?
– Как это, какая? Есть только одна партия. КПСС.
– Так вот, нет такой партии. Впрочем, это неважно. Каким образом, по-вашему, некая партия может кого-то арестовать, убить, заставить жить в каком-то определенном месте? Допустим, пришли бы ко мне из этой партии и сказали: «Андрей Степанович, нельзя читать Пушкина». Или: «Нельзя читать Лема». Или: «Нельзя слушать „Битлз“, потому что нам так нравится. Поедете в наказание в Плетовку и будете рубить лес». А я им в ответ – вон. И звоню в охрану, говорю, так, мол, и так, выпроводите этих господ. Ну и что они мне сделают?
– Что вы несете? Партия – это же власть…
– Она у власти? Еще лучше. Значит, как только их вышвырнут, звоню в оппозиционную партию и устраиваю скандал. А потом в газеты.
– Да вы что, свихнулись, Андрей Степанович?
– Это вы свихнулись. Я лишь пытаюсь доказать, какую чушь вы несете. Общество – это, Иван Иванович, состояние динамического равновесия. Кажущаяся неподвижность, в которой дремлют могущественные силы. Одна сила не может получить перевес – иначе опрокинется вся система. Все ведут себя осмотрительно. Именно потому существуют права человека и свобода личности. Даже до революции, в царские времена, власти не могли делать что угодно, хотя, естественно, это была деспотия.
– Значит, про революцию вы слышали, а про Ленина и большевиков – нет? Кто тогда, по-вашему, устроил революцию?
– Царя вынудили отречься. Кто устроил?.. Не помню… Керенский? Временное правительство? Я не специалист по истории.
– Ну ладно. А кто сверг ваше Временное правительство?
Наступила тишина.
– Как это?.. Никто его не свергал. Через пару лет провели выборы и одновременно конституционный референдум. Столыпин снова стал премьером. Началось наше время, и так продолжается до сих пор. У нас три основные партии… Но поначалу их было около двух сотен. Выборы… Проклятая буря. Если бы не она, я включил бы телевизор, и вы сами бы убедились, хватило бы новостей. Сейчас! – внезапно осенило его. – Сейчас я вам докажу, что Уйгурск существует.
– Интересно, каким образом, – скептически заметил Иван Иванович, с наслаждением прихлебывая чай.
– Минуту, я сейчас… – Корпалов вскочил из-за стола и начал нервно перетряхивать пустые коробки из-под еды, уже размещенной в шкафчиках, холодильнике и морозильной камере. Иван Иванович весело на него посмотрел и легким движением профессионального карманника вытащил из коробочки очередную сигарету. – Сейчас, я же делал там покупки, брал ром, пеперони, замороженную брокколи и свежие фрукты… – бормотал Корпалов, роясь в бумажных пакетах и пустых коробках. Иван Иванович, наблюдавший за ним с едва скрываемой усмешкой, закурил «плеерс». – Есть! – торжествующе воскликнул Корпалов, размахивая узкой полоской бумаги. – Прошу.
– Что это? – устало спросил гость.
– Чек из магазина в Уйгурске. Вот – цены, адрес, все прочее. Читайте.
– «Ром „Нэви“, один, пятнадцать девяносто девять. Печенье „От бабушки Люды“, шесть, двенадцать двадцать…»
– Не то! – раздраженно прервал его Корпалов. – Читайте ниже, в самом низу.
– «Сумма: сто восемьдесят четыре двадцать. Кассир: Степанов, Максим Николаевич. Приглашаем вас снова и желаем счастливого пути. Круглосуточный магазин „Чукотская фактория“, Уйгурск, улица Керенского, сто двадцать два, Колыма. Доставка на дом в радиусе ста километров. Телефон: 245-2123242…»
– Неважно, – лихорадочно бросил Корпалов. – Прошу – вот счет за аренду снегохода, мой паспорт, водительские права, кредитные карты, а это деньги.
– Такие маленькие?
– Маленькие и жесткие, чтобы входили в автоматы. Это банкноты нового выпуска, до этого были намного больше. Не скребите, это голограмма.
Демонстрация не вызвала ожидаемого эффекта. Иван Иванович разглядывал разложенные на кухонном столе пластиковые карточки с полнейшим безразличием, будто те ни о чем ему не говорили. Казалось, что они столь далеки от его разумения, что он не в состоянии не только понять их значение, но и даже его осознать.
– Это что, паспорт? – иронически спросил он, беря пластиковую карточку. – С этим квитком вы даже до ближайшего пропускного пункта не доедете. На нем двуглавый орел.
– А что там должно быть? Это герб нашей страны. И какого пропускного пункта? Я с этим езжу за границу.
Тупик.
– Простите, Андрей Степанович, но я устал. Покажите мне, где я мог бы прилечь.
– Вы ляжете в комнате для гостей. Я все приготовил.
В гостевую комнату, обставленную скромно и уютно, в псевдодеревенском стиле прямо из «Икеи», Иван Иванович входил словно в музей. Он погладил пушистое одеяло, с уважением проверил температуру масляного обогревателя, зажег и погасил ночник.
– Я не смог найти постельное белье, – объяснил Корпалов, – так что постелил вам только простыню. Вот вам спальный мешок, он очень теплый, но, если замерзнете, можете еще накрыться одеялами. Спите сколько влезет. Вы сильно истощены.
Корпалов спал тяжело, ему снились кошмары. Он шел по улицам Москвы, но это была другая Москва, не та, которую он знал. Он пытался добраться до дома, своей любимой квартиры с панорамными окнами, выходившими на центр и реку, видимые с тридцатого этажа. Но здесь не было его высотки, он не мог попасть ни на одну из знакомых улиц.
По серым, необычно широким улицам ехали редкие незнакомые машины уродливого вида. Выложенные кривыми потрескавшимися плитами тротуары заполняли толпы людей, закутанных в толстые пальто разных оттенков серого, черного и коричневого. Не было кафе и чайных, которыми славился город, не было реклам и неоновых вывесок.
Он шел все быстрее, ощущая толчки прохожих, вонявших водкой и низкопробным табаком, с отталкивающими, будто изуродованными болезнью, фиолетовыми лицами. На него оглядывались чудовищно толстые деревенские бабы в платках. Под подошвами скрипел грязный, никогда не убиравшийся снег.
На него таращились, поскольку он отличался от остальных. Он был чистым. Необычно чистым, гладко выбритым, а его полярная куртка сверкала на фоне серой толпы яркими красками. Отчего-то он знал, что это опасно, и потому шел все быстрее, все так же не в силах добраться до сколько-нибудь знакомых мест. Мимо проходили какие-то люди в странных старомодных шинелях цвета стали, высоких сапогах и абсурдно широких круглых фуражках с красными околышами; их боялись больше всего. От них веяло ужасом и опасностью, будто от хищников.
Он свернул в какую-то боковую улицу, столь же грязную и неухоженную, как и остальные, но значительно более узкую. Со всех сторон его окружали стены, покрытые лишаем и пятнами осыпавшейся штукатурки, окна, закрытые рваными занавесками, заклеенные фанерой и листами полиэтилена. Он бросился бежать. Нужно было найти хотя бы один нормальный магазин, дом или кафе. Если ему это не удастся, он никогда не попадет домой и останется тут навсегда.
Эта Москва даже пахла иначе. Его город был окутан ароматом быстро пульсирующей жизни, порождением запахов миллионов людей и их деятельности. В воздухе ощущался дух выхлопных газов, смешанный с запахом духов, ароматом грузинской и китайской кухни, кофе, табака, мороза и денег.
Здесь же воняло застарелой плесенью, страхом, нищетой и скукой.
Над подворотнями трепетали какие-то красные тряпки на палках – гладкие красные флаги, без каких-либо знаков и символов, будто сигнальные флажки. Они что-то означали. Нечто страшное. Он бежал все дальше.
Он бежал, расталкивая толпу, собравшуюся перед магазином без названия и рекламы, с грязными пустыми витринами. Он миновал мужчин с мрачными бандитскими лицами, которые стояли, сунув руки в карманы старых плащей, перед какой-то забегаловкой, лежащих прямо в снегу пьяниц и загадочные выкрашенные в бело-зеленый цвет старомодные автомобили с надписью ГАИ на дверцах. Он бежал все быстрее, а страшная чужая Москва окружала его, засасывая все глубже в запущенные, покрытые снегом парки, угрюмые площади со странными огромными памятниками.
Корпалов свернул за очередной угол, и перед ним вдруг возникли купола Кремля – хорошо знакомые, покрытые разноцветной мозаикой и золотые. Он был спасен. Лишь бы добраться до Манежной площади, а оттуда он уже легко доберется домой. Он бросился бежать, почти плача от радости. Еще немного, и он углубится в прекрасно знакомые улицы, поцелует тротуары, с радостью смешается с плотной разноцветной толпой, а над ним, несмотря на пасмурное небо, засияют тысячи реклам, надписей и неоновых вывесок. Он с наслаждением взглянет на ползущие в гигантских пробках миллионы машин, испускающие восхитительные клубы выхлопных газов, погрузится в стихию родного города.
Корпалов замер на полушаге, чувствуя, как страх заполняет свинцовым холодом его желудок. Манежная площадь была полностью пуста. Чайные, тележки с цветами, сувенирные магазины, клоуны на ходулях, студенты Музыкальной академии, играющие у стен Старого города, извозчичьи пролетки – все это бесследно исчезло. Красная площадь была огромна и пуста, будто некий злобный титан вымел с нее все следы жизни и вытер гигантской половой тряпкой – бурым куском бесформенной ветоши.
Ища спасения, он взглянул на Кремль, но и тот выглядел иначе. На вершинах башен были насажены ядовито-красные пентаграммы, а спереди торчали прямоугольные, варварского вида, ни на что не похожие строения. Повсюду трепетали на шестах тряпки цвета крови, будто брошенные безумными тореадорами мулеты. Над площадью возвышалась прямоугольная решетчатая конструкция с красным щитом, огромным, будто экран гигантского кровавого кинотеатра для автомобилистов. В ее углу виднелся схематический контрастный портрет какого-то лысого мужика с козлиной бородкой и хитрыми лисьими глазками, а под ним надпись: СЛАВА КРАСНОЙ АРМИИ. Центральное место на щите занимал странный, зловещего вида символ в виде скрещенного с каким-то крюком молота, напоминавший знак на пиратском флаге.
Красная площадь. Красная армия. Красные флаги. Красный туман. Красное безумие.
Серо-синее небо над его головой внезапно сменило цвет на кирпичный, и с него хлынул теплый дождь. Он задрал голову, давая каплям согреть озябшие щеки, и почувствовал их на губах. Дождь был горячий и густой, с соленым металлическим привкусом. Корпалов утер лицо и взглянул на свою ладонь – та была красной, покрытой свежей кровью. Купола Кремля, отполированный мрамор площади, улицы, церковь – все было в крови. Послышался глухой деревянный стук, потом еще и еще. Пошел град – крупный и белый, размером с дыню. Черепа. Они падали вокруг, разбиваясь о покрытие площади с сухим звуком пистолетных выстрелов. Корпалов схватился за волосы, закинул голову назад и закричал.
Он проснулся в темноте, сидя на постели, весь дрожа и утирая с лица теплую солоноватую влагу. Кровь!
Корпалов на ощупь зажег ночник. В его свете показались брусчатые стены, полки, шкаф, сосновый письменный стол, грубо сотканный чукотский коврик и оленья шкура на стене. За окном завывал в снежной пустыне буран, ударяя в закрытые ставни. Сибирь. Отпуск. Дом.
Он посмотрел на свои ладони. Они были влажными – влажными от пота.
– Ох ты, Господи… – простонал он и размашисто, наискосок, перекрестился. Сердце колотилось будто сумасшедшее, легким не хватало воздуха, будто он только что взбежал на десятый этаж. Он постепенно успокаивался, но все еще ощущал под черепом медленно угасающий на поверхности мозговой коры кошмар.
Корпалов боялся снова заснуть. Ему хотелось опорожнить мочевой пузырь, выпить стакан теплого молока, выкурить сигарету в чистой кухне с ониксовыми столешницами, среди симпатичных глиняных сосудов для приправ и шкафчиков из финской березы.
В кухне горел свет, заливая ярким сиянием царивший там разгром, который наводил на мысль об атаке изголодавшихся троглодитов или бешеной росомахи. Разорванная пустая коробочка из-под копченого овечьего сыра, распотрошенная упаковка с остатками ветчинного паштета, надкушенная плитка шоколада, пустая коробка из-под масляного печенья, остатки упаковок с колбасой, хлебом, маргарином, отпитое масло из оливок, расплющенные пустые тюбики из-под сгущенного молока и пасты из копченого лосося.
Помимо следов поспешного дикого пиршества, на котором салями пожирали вперемешку с клубничным вареньем, а чесночный творог с медом, в кухне обнаружились также другие тревожные следы, наводившие на мысль о неких внезапных и таинственных событиях. Опрокинутая кружка, из которой пролился на пол говяжий бульон, оставив жирное пятно. Приоткрытые дверцы шкафчика, из которого полетели на пол коробка макарон и банка с чаем. Банка растворимого кофе, которая закатилась под стол, отметив свой путь полукругом коричневого порошка. Бесценная для гостя сигарета, одиноко догоревшая на краю стальной раковины и превратившаяся в валик пепла. Опрокинутый табурет.
Машинально поставив табурет на место, Корпалов вышел из кухни. В ванной тоже горел свет, оттуда доносился шум текущей из крана воды и звуки судорожной рвоты, а затем странные всхлипывания или спазмы неудержимых рыданий.
Он постучал в дверь:
– Эй! Всё в порядке?
Ответа он не получил, но услышал успокаивающие, вполне обычные звуки. По полу зашаркали тапочки, поток воды утих, гость шумно высморкался.
Корпалов посмотрел на брусчатый потолок, призывая небеса в свидетели своих мук, и принялся наводить порядок в кухне, ругаясь про себя.
– Прошу меня простить, но я проснулся такой голодный… – пробормотал извиняющимся тоном гость. – Я сейчас…
– Да вы с ума сошли! – рявкнул Корпалов. – Вы что, на тот свет торопитесь? Я же объяснял – нельзя перегружать желудок! Совсем как ребенок! Мне что, сторожить вас, или как? Хорошо еще, что проблевались. – Он замолчал, с ужасом поняв, что в глазах Ивана Ивановича стоят слезы.
– Как ребенок… – всхлипнул тот. – Скорее уж как зверь… Господи, что со мной стало… Но, поймите, я вовсе не дикарь. Лагерь убил во мне человека, к тому же я пережил вчера собственную смерть…
– Воистину… – покачал головой Корпалов. – Если бы я подъехал на пару минут позже…
– Я не об этом… Меня вчера должны были расстрелять… Потому и вывели за зону, в тайгу.
– Расстрелять? За что?
– Ни за что! – яростно бросил Иван Иванович. – В назидание, за невыполнение нормы. Каторжник – рабочая скотина. И если скотина уже не приносит пользы, а сама помирать не хочет, то ее убивают. И теперь тоже! Может, не сотнями, но время от времени. Кто им запретит?
– Господи… – в ужасе проговорил Корпалов. – Без суда? А что другие люди? Ведь у этих заключенных есть какие-то родные, друзья… Никого не интересует их судьба?
– Нет, – жестко ответил Иван Иванович. – Я не смогу вам все объяснить. Это мне не по силам. Как будто объяснять такие вещи ребенку, вот только детям про такое говорить нельзя. Вы столь невинны в своем безумии, что мне не хочется рушить ваши иллюзии. Идем спать. Утром поговорим.
– Я дам вам снотворного, – сказал Корпалов.

* * *

Внезапно проснувшись, Корпалов сел на постели, понятия не имея, день сейчас или ночь. За окном завывал ветер, дергая ставнями. Снежная буря не утихала. Он зажег свет и решил почитать в кровати, но тут же вспомнил несчастного Ивана Ивановича и начал теоретически размышлять, что делать, если тот ночью умер. К тому же книги остались в багаже, а под рукой не нашлось ничего интересного, кроме дешевого карманного издания «Войны и мира». В конце концов он решил спуститься вниз, приготовить что-нибудь поесть и назвать это завтраком. Несколько часов в самолете, а потом поездка через замерзшую пустыню, где от смерти его отделяла лишь исправная работа двигателя, наконец, странная спасательная операция и живущий в мире параноидального бреда безумец – все-таки многовато для первого дня отпуска в сибирской глуши.
Когда Корпалов брился, глядя в зеркало на собственную ничем не примечательную физиономию, ему вдруг вспомнилась передача, которую он видел месяц назад, еще в Москве. Две фотографии. На одной – строгое, будто высеченное из гранита, лицо молодого капитана-летчика. Серо-голубая форма, эмблема с крылышками на фуражке. Офицер гвардейской авиации. На второй – то же самое лицо, но уже без военной формы. Выбритые волосы, бурая бесформенная одежда, ввалившийся беззубый рот, широко раскрытые в ужасе глаза. Тот же капитан-летчик, но уже после того, как провел несколько лет в гостях у граждан Социалистических Штатов Америки. Тот же капитан, сбитый во время разведывательного полета где-то над Аляской. Вместо высеченного из гранита подбородка – ввалившиеся щеки и пересекающий рот шрам. Как будто два разных человека.
И глаза, в которых навсегда застыл, будто базальт, заполярный ужас.
Такие же, как у Ивана Ивановича.
Корпалов помнил также сухой деловитый голос диктора, рассказывавший о пытках и трудовых лагерях на Аляске и во Флориде. О казнях и какой-то кошмарной процедуре, из-за которой гвардейский офицер, патриот и член элиты, чудом вновь обретя свободу, мог лишь произносить идиотские лозунги о рабочих Америки и стране правильной социалистической политики под управлением философов, подобной Республике Платона. О счастливых коммунах, основанных еще первыми поселенцами. О трейд-юнионах, совершивших революцию на страшном фоне Великого кризиса. Сидя в студии, летчик механически повторял, что личность не важна, важно лишь благо трудящегося класса, а также этнических меньшинств. И новое страшное словечко из уст диктора – «промывка мозгов».
В кухне был накрыт стол для завтрака. Шипел электрический самовар, на блюдцах и разделочных досках были разложены осетрина, вяленая рыба, икра из банки и огурцы, краковская колбаса и ветчина.
Корпалов обычно в такое время обходился булкой с джемом и кофе.
И уж точно он не выпивал с самого утра бутылку «Смирновской».
Гость стоял у стола по стойке смирно и улыбался. Перед его стулом послушно расположилась миска манной каши.
– Иван Иванович, вы же в гостях, – возмутился Корпалов. – Как так можно?
– Андрей Степанович, иначе мы никогда не договоримся. Сядем как люди. Как русские. Выпьем и попробуем хоть что-нибудь из всего этого понять. Я думал над этим всю ночь. – Он сел и налил чаю. – К примеру – как далеко отсюда до моего лагеря? Меня вывели на несколько сот метров за ворота в тайгу. Видимо, хотели инсценировать побег. Потом приказали идти вперед, и тогда меня окутал странный светящийся туман. Наверно, рассветный. Я в самом деле побежал, не потому, что верил, будто это чем-то поможет, но предпочел так, на бегу… Все лучше, чем на коленях. Трудно объяснить, но я уже почти не боялся. Бег помогает. Вот только они никак не могли в меня попасть. Будто стреляли в другую сторону или издалека – судя по звукам выстрелов. А ведь когда я побежал, нас разделяло метра два, самое большее три. У одного из этих гэбешников, Сусанова, был автомат. И я знаю, что он стрелял очередью. Так почему же не попал?
Потом я бежал где-то с полчаса, – продолжал гость. – Больше я вряд ли бы сумел. Я летел, будто у меня выросли крылья, но я слишком слаб. Сколько я мог пробежать? Человек бежит со скоростью пятнадцать, может, двадцать километров в час – если здоров и тренирован. Мой бег – это самое большее трусца. Впрочем, я наверняка еще и петлял. А вы как далеко отсюда меня нашли?
Корпалов помешал чай и задумался.
– Не дальше пятнадцати километров. Была буря. Я ехал медленно. Боялся сбиться с дороги.
– Кстати – откуда тут вообще взялась дорога?
– Не понимаю. В Сибири может не быть ничего, но дороги должны быть, и притом хорошие. Впрочем, это никакая не автострада, скорее отмеченный вешками тракт. Иначе здесь просто жить было бы невозможно.
– Так или иначе, мой лагерь должен находиться не больше чем в двадцати километрах отсюда. Пока бушует метель, мы в безопасности, но, когда она прекратится, вызовут вертолеты, стянут военных, собак, милицию. Нас найдут, Андрей Степанович. Если только…
– Если что?
– Во-первых – если они решат, что я никак не мог выжить. Тогда просто поищут один день, собственными силами, пытаясь найти тело. Но нас они все равно могут обнаружить. Тут недалеко. Есть еще другой вариант. Безумный, но у нас все возможно.
– Какой?
– Сперва выпьем.
– Прошу прощения, Иван Иванович, но прямо с утра… Собственно, я почти не пью водку. Если хотите – выпейте, но…
– А кто тут говорит, что нужно напиваться? Пару стопок. Как иначе разговаривать?
Хрустнула пробка, забулькала замерзшая густая жидкость, маслянисто стекая в огромный граненый стакан, предназначенный для кваса или сока. Корпалов вытаращил глаза. Иван Иванович повернул бутылку и прищурился, читая этикетку.
– Акционерное общество «Ликеро-водочный завод Царское Село». Черт побери! Обо всем подумали. Вот, пожалуйста, – акцизный налог, министерство финансов Российской Республики. Российской Республики! Ну так что? Такой крепкий мужик, и такой маленький стаканчик не выпьет? За здоровье Российской Республики!
Вздохнув, Корпалов отважно сделал глоток. Его аж передернуло. Немного подождав, пока успокоится желудок, принявший натощак дозу чистого дистиллята, он выпил хлебного кваса прямо из жестяной банки.
Иван Иванович пил не спеша – залпом. Отчетливо было видно, как двигается его худой кадык, пока он глотал водку, будто утоляя жажду стаканом боржоми. Он поставил пустой стакан и вздохнул:
– Прямо как вода! В жизни не пил такой чистой. Где они ее, гады, взяли?
Гость потянулся к маленькому корнишону.
Закусив, он налил очередной полный стакан и с полнейшим спокойствием чинно употребил манную кашу.
– Послушай, брат! Давно я ни с кем не говорил по-людски. Отвык уже душу раскрывать. Но я расскажу тебе про Магадан. Послушай!
– Почему про Магадан? Что это?
– Ты что, про Магадан тоже не слышал? Это порт. Город-лагерь. Построенный руками таких, как я. Каторжников. Там распределяют транспорты. В тайгу, на угольные шахты, золотые или урановые рудники. Если кто-то попадет на уран, то радуется, дурак. Там особая пайка, куда лучше других. Каторжник быстро учится думать желудком. Вот только там три года – и смерть. Радиация. Мне повезло – я попал на золото. Но не сразу. Твое здоровье, брат!
За окнами завывала вьюга. Бушевал буран. Шло время, и двое пытались понять друг друга – по-простому, по-человечески. Но у них ничего не получалось. Никаких общих точек. Иван рассказывал о себе, но его воспоминания, хоть и до ужаса связные, звучали полным абсурдом. Из его повествования возникала странная картина общества доносчиков и сволочей, смешанных с невероятно хорошими людьми, вопреки всему отличавшимися неестественным трагическим благородством. Крайне негостеприимной, хищной страны, преисполненной глубокой тоски и желания стать иной. Земли, над которой висело некое проклятие.
На столе лежали оставшиеся с прошлого вечера вещи, с помощью которых Корпалов доказывал существование реального мира. Пятьдесят рублей разными номиналами, паспорт, чек из магазина. Напротив него гость начал выкладывать, будто карты, вещи из своего мешочка. Коробок спичек – против чека. Письма от разных людей, писавшиеся в течение десяти лет, снабженные разнообразными печатями, – против десяти- и двадцатирублевки Центрального банка. «Беломорканал» – против бутылки «Смирновской». Нашивка УСВИТЛага с ватника – против паспорта Российской Республики.
– Слушай, брат! – Иван оперся о стол и закусил куском колбасы. – На самом деле ты просто сошел с ума. Обычно, по-человечески. Так уж у нас есть, что порой лучше свихнуться. Многим бы хотелось. А это означает, что ты был хороший человек. Но не обычный. Обычный человек поехал бы в психушку – и привет. Тебе нелегко будет поверить, но ты придумал себе Россию. Спокойную, богатую и сытую. Такую, по которой тоскует каждый. Такую, какой она должна быть, но никогда не была и не будет. Полностью невозможную. Ты придумал ее во всех мельчайших подробностях, столь точно, что это стало походить на воспоминания. Ты нашел в ней убежище. Стер из мозга все остальное, и теперь помнишь Онежское озеро, акации, армянские кондитерские. То, чего никогда не было. Но ты, видимо, кто-то важный. Особенный. И потому тебя не могли отправить в дурдом, даже в правительственную спецбольницу. По какой-то причине тебя не могли и ликвидировать. И попросту сослали сюда. Тебе построили твою Россию. Маленькую. Эту избу, может, еще весь этот Уйгурск. Спецзона. Все тихое, красивое и богатое. Одетые в заграничные шмотки актеры. Для тебя печатают газеты и наклеивают якобы российские этикетки на импортные товары. Так и будешь тут сидеть, и лишь время от времени тебя будут навещать люди в царских мундирах, которые скажут: «Здравия желаем, господин Андрей Степанович, мы белая полиция из Уйгурска. У вас всё в порядке?» Даже подумать страшно, зачем вся эта комедия. Естественно, ты не помнишь ничего из настоящей жизни. Может, видел что-то слишком страшное или важное? Может, помнишь нечто такое, без чего им не обойтись? Может, ты был конструктором какого-то чудовищного оружия? Или агентом разведки? Андрей Степанович свихнулся! И как мы теперь всё узнаем? Как это из него вытянуть? Позаботиться о нем, – может, вспомнит? А тем временем в эту вашу маленькую Россию угодил каторжник. Что теперь будет? Знаю, в это тяжело поверить, тяжело понять. Но я знаю, что какое-то объяснение должно быть. Подумай, брат!
Иван снял со стены гитару Горыпина и начал ее настраивать. Корпалов сидел, сам уже толком не зная, кто из них прав. А если все, что он помнит, – лишь иллюзия? Если все, что он видит, – лишь театральная бутафория? За окном пурга, двери и окна заперты, радио не работает – как проверить?
Он поехал в отпуск в Сибирь, чтобы хоть раз в своей упорядоченной жизни сделать что-то настоящее. Чтобы сбежать от пластикового мира Москвы и рекламных кампаний. От унылых семидесятых.
Так что же все-таки: его жизнь была скучной, монотонной и плоской или же попросту существовала лишь в его воображении?
Мама, Вера, Горыпин и другие близкие ему люди – неужели и они тоже?
Существовала охотничья избушка в тайге. Существовал также белый, словно бельмо, буран. По крайней мере, в этом можно было не сомневаться. Что дальше?
Иван опер гитару о бедро, опрокинул одним глотком полстакана и пробежал пальцами по грифу.
– Первача я взял ноль-восемь, взял халвы, пару рижского и керченскую сельдь, и отправился я в Белые Столбы на братана да на психов поглядеть. Ах, у психов жизнь – так бы жил любой: хочешь – спать ложись, хочешь – песни пой! Предоставлено им вроде литера – кому от Сталина, кому от Гитлера…
Корпалов вдруг понял, что весьма удобная и в некотором смысле очевидная теория, будто он имеет дело с сумасшедшим, во многом опирается на достаточно шаткие аргументы. В конце концов, существовали вещественные доказательства. Больной разум Ивана Ивановича мог породить воспоминания о правящей Россией страшной тирании, о лагерях и полурабской общественной системе, выдумать сатанинских Лениных или Сталиных, но со всей определенностью не мог породить пачку писем, черные уродливые резиновые сапоги, набитые трухой странные сигареты, не мог произвести на свет кривой спичечный коробок или аляповато сделанную ложку.
С другой стороны, столь коварные и могущественные заговорщики, образ которых рисовал в своих рассказах Иван Иванович, вполне могли построить дачу Горыпина и заказать где-нибудь ее обстановку. Они могли даже возвести бутафорский городок Уйгурск.
Корпалов видел тот мир – во сне. Значит ли это, что все-таки он его помнил?
У него похолодели лицо и руки. Никогда в жизни ему еще не бывало столь страшно. Ему казалось, будто он сейчас лишится чувств. Он помнил только тайгу, снег и ветер. Аэропорт, сборы в дорогу, разговор с Горыпиным в грузинской кафешке, последние дни перед отпуском – все выглядело далеким и нереальным. Неужели все это было только позавчера?
Кто может поручиться за собственные воспоминания?
Две кучки вещей расположились друг напротив друга на столе, будто вражеские армии.
Иван Иванович перестал играть и оперся подбородком о сплетенные на корпусе гитары руки. Он тоже смотрел на вещи, грустно качая головой и будто пробуя на вкус свою невольную победу. Он предпочел бы проиграть, но, увы, выиграл.
Еще нет.
Корпалов глотнул водки, вздрогнул и закусил осетриной.
Еще не конец.
– Все было несколько иначе, – сказал он. Гость взглянул на него будто с надеждой. – Ты был офицером. Летчиком, моряком-подводником, может, разведчиком. Все, о чем ты говоришь, действительно имеет место. В общих чертах оно выглядит очень похоже, но происходит не в России, а в другом полушарии. В Америке. В стране, которая возникла там после революции во времена так называемого Великого кризиса. В Союзе Социалистических Штатов Северной Америки. Там наверняка есть и лагеря, и тайная полиция, и рудники. Я мало что об этом знаю. Я занимаюсь своим делом и не интересуюсь политикой. Честно говоря, мне даже никогда не хотелось об этом знать. Идет холодная война. У них, американцев, есть атомное оружие. У нас, Евроазиатского пакта, тоже. Мы держим друг у друга дуло у виска. Вот только мы хотим спокойно жить и работать, а они хотят развязать такие же революции, как их собственная Вторая Американская революция, по всему миру. Наш мир стоит на краю пропасти, Иван Иванович. Войны, в которой не уцелеет никто. У них в руках половина Африки. Япония уже принадлежит амеросоцу, Индия тоже. Они почти у наших границ. Выпущенная ими ракета летела бы до Москвы… не знаю… минут десять? Что ты станешь делать? Эвакуировать десятимиллионный город? За десять минут? Тут разве что перекреститься успеешь. Ты был солдатом этой тихой войны. Подумай, может, что-нибудь вспомнишь: Республиканская охрана? Корпус гардемаринов? Авиация? Капитан, командор, майор, полковник? Ты попал в плен. Впрочем, хватило бы и катастрофы где-нибудь поблизости от их границ. В Тихом океане? В Баренцевом проливе? Достаточно того, что ты угодил им в лапы. Их граждане попадают в лагеря и вкалывают на нефтяных вышках, рудниках или плантациях. Но с нашими пленными они поступают по-особому. Я видел про это недавно передачу, это называется «промывка мозгов». Длительная физическая и психическая обработка. Что-то вроде психиатрического лечения наоборот. Суть в том, чтобы сделать из нормального человека чокнутого, влюбленного в их тиранию. Они называют это «перевоспитанием» или «социальной терапией». Мы это называем «промывкой мозгов». Но до сих пор те, кого удавалось спасти, возвращались слепо преданными их режиму и враждебно настроенными к нормальному миру. К вам, Иван Иванович, отнеслись иначе. Вас убедили в существовании другой России и другого мира. Не знаю зачем. Может, какой-то эксперимент? Они – абсолютные мастера пропаганды, может, таким образом они тренируются, проверяют, насколько им удается контролировать человеческий разум? То, что вы помните, – не следствие болезни. Это результат обработки. Тем временем вам каким-то образом удалось бежать. Пролив иногда полностью замерзает. Можно также украсть какую-нибудь лодку. Трудно представить подобное, но в принципе вполне возможно. Вот только вы ничего не помните. Шок, амнезия. А остальное, все те проведенные в лагерях годы – настоящие воспоминания, только лагеря были не российские, а американские. Не в Сибири, а на Аляске. Минуту, – добавил он, видя, что Иван Иванович открывает рот. – Я знаю, что они не пишут кириллицей и не говорят по-русски. То, что тут у вас, – изготовленный ими реквизит. Вероятно, из специального лагеря для российских пленных, где даже охрана говорит по-нашему и носит фальшивую форму. Отсюда письма, сигареты, печати. Говорят, там люди сидят еще со времен войн в Корее, Индии и Пакистане. Может, и вы тогда же попались? Вот так это все выглядит. Теперь подумай, брат!
Иван Иванович опер гитару о стену и закурил сигарету, отломив фильтр.
– Одно ясно, – с грустью проговорил он. – Кто-то из нас сошел с ума. Как проверить, кто? За окном пурга. Идти некуда. Спросить не у кого. Есть только этот дом. И у каждого только свои воспоминания. Да еще эти вещи – твои и мои. Какие из них настоящие? Один из нас не знает правду. Оба мы правы быть не можем. Что бы случилось, если бы ты говорил правду, Андрей?
– Буря бы закончилась, снегопад утих. Мы связались бы по радио со станцией Медицинской службы в Уйгурске. Они прислали бы снегоход или вертолет. Полиция, врачи, звонки военным. Вы нуждаетесь в лечении, санатории, психологах. Военные бы вами занялись. В газетах появились бы статьи, но, пока не нашлись бы ваши близкие, семья, может, женщина или друзья, журналистам не позволили бы вас мучить. Но все равно была бы сенсация: «Возвращение героя». Вы побыли бы на лечении в каком-нибудь флотском санатории под Одессой. Вас бы вылечили, возможно, к вам вернулась бы память. А потом совершенно новый, отъевшийся Иван Иванович получил бы на свой мундир майора крест святого Георгия и вернулся бы домой. Мы договорились бы выпить водки в самом лучшем московском ресторане. Вы спросили бы: «Помнишь, Андрюша, Сибирь?» И все. Вот так бы было.
– А если все-таки я прав?
– Не знаю. Нас убьют?
– Нет. Я расскажу тебе, как бы было. Пурга утихнет, мы вызовем вертолет, и он в самом деле прилетит – красивый, заграничный, украшенный орлами, и на его борту будет стадо откормленных бычков, пахнущих одеколоном, которые станут радоваться: «Андрей Степанович, вы спасли нашего ветерана!» А час спустя в лагере поднимут на ноги всех зэков и бросят им кровавые лохмотья. «Смотрите, падаль! Так кончит каждый, кто хочет от нас сбежать. Отсюда не убежите, суки! Наша великая социалистическая родина доберется до любого!» Может, потом они усилят ограждение, кого-то вышвырнут без пенсии за то, что он впустил постороннего в спецзону. Буря наверняка прекратится. И что будем делать?
– Пока что буря продолжается, – угрюмо ответил Корпалов. – Налей, брат.

* * *

Они пили, пели и трезвели, рассказывая друг другу о своих мирах. За окном завывал буран, в тундре бушевал ледяной ураган, окутывая бескрайнюю пустыню туманом белого, будто пустой экран, мертвого снега. Существовал только ветер, а еще снег и мороз. И наполовину засыпанная изба посреди белой глуши. Вращался ротор генератора. Гудел ветер. Внутри за столом сидели двое. Пока что никакого другого мира не было.
Корпалов стыдился рассказывать о своей жизни – слишком уж та была незначительной. О проблемах с женщинами, с семьей, о том, что он чересчур самостоятельно мыслил или что ему наскучила его работа. Честно говоря, все это выглядело довольно глупо. Никто ему всерьез не угрожал, он мог как брюзжать по поводу текущей политики, так и вовсе ею не интересоваться. Он всегда ел досыта, никто его всерьез не бил. Убить тоже не пытались. Что тут рассказывать?
Если только он вообще не помнил своей жизни, будучи безумцем особой важности, запертым в сибирском анклаве. Но об этом он боялся даже подумать.
Один из их миров не существовал. Каждый верил в свой собственный. Им не удавалось найти ни окончательного доказательства, ни ответа.
На третье утро Иван Иванович вошел в кухню с крайне задумчивым выражением на лице. Корпалов читал за столом.
– Знаешь, чем я занимался в прошлой жизни? До того, как меня замели? – спросил гость.
– Был каким-нибудь ученым?
– Да, астрофизиком. Ничего уже из этого не помню. Разве что какие-то основы. Десять лет – куча времени. Выветрилось.
– Ты мог быть и физиком, и офицером-летчиком. Одно другому не мешает.
– Не в том дело. Я пытаюсь понять, что произошло. Я помню, как должен рассуждать ученый, оказавшись перед лицом необъяснимого явления. И я нашел объяснение – позавчера. Теорию санатория для сумасшедшего. Пока теория способна дать толкование происходящему, не следует от нее отказываться. Вот только я больше всего на свете, изо всех сил хотел бы оказаться неправ. Мне не важны ни моя жизнь, ни мой мир. Я предпочел бы, чтобы прав оказался ты. Нельзя так думать – это нелогично и ненаучно. Правда одна, нравится она нам или нет. К счастью, в моей теории нашлись и слабые стороны. Небольшие, но тем не менее. Ты должен об этом знать – так будет честно. Знаю, ты страдаешь с тех пор, как от меня об этом услышал, и у тебя самого есть сомнения. Так вот – у меня тоже.
Сомнение первое: я, правда, некомпетентен в этом вопросе, поскольку понятия не имею о психиатрии. С другой стороны, я сидел и с психами, и с психиатрами. В общем-то, никаких серьезных знаний я не набрался. Так, любительщина. Но я не могу поверить в безумца, который сбежал в некий выдуманный мир, погрузившись в него столь глубоко, что вообще не замечает реальности – лишь собственные иллюзии, но, оказавшись в контролируемом окружении, ведет себя совершенно нормально. Я наблюдал за вами, Андрей Степанович. Никаких следов психоза. Вы рассуждаете правильно, не садитесь то и дело, выдумывая этот свой мир, иначе это выглядело бы именно так. Чтобы вообразить себе нечто столь обширное в мельчайших подробностях, потребовалось бы немало труда. К тому же шизофреник – это шизофреник. У него были бы какие-нибудь приступы, нарушения поведения, он страдал бы повышенной возбудимостью, плакал, метался, ходил будто волк по клетке. Тем временем за окном буран, на улицу не выйти, двое незнакомых людей в запертом доме, а ты, брат, книжку читаешь. Или решаешь кроссворд. Играешь в шахматы, дремлешь. Разговариваешь. Мне самому хотелось бы куда-то пойти, проверить, не знаю. Я боюсь. А ты раскладываешь пасьянс. Мне не хочется верить, что ты псих, – вот что я хочу тебе сказать.
Сомнение второе: допустим, существует некий особый пациент, у которого болезнь заблокировала в памяти нечто крайне важное. Для него могли бы построить дачу в Сибири, даже бутафорский городок, но не в такой же дали. Ведь до этого твоего Уйгурска два часа пути. Его построили бы в нескольких сотнях метрах, где-нибудь за холмом. А прежде всего – такого пациента нельзя оставлять одного. Тебе пришлось бы жить под наблюдением, по крайней мере, иметь в двухстах шагах дружелюбного соседа, который заглядывал бы в гости хотя бы раз в день. А кто знает – может, и соседку? Ведь ту тайну, которая им так важна, ты можешь выдать в любой момент, рассказать во сне или мимоходом. Тем временем никто над тобой не работает. Никто тебя не охраняет. Откуда они могут знать, что ты все еще тут сидишь? Может, ты нажрался и замерз под дровяным сараем? Может, пошел в тайгу? Повесился под потолком на подтяжках? Может, им важно не то, что ты знаешь, а чтобы тебя спрятать, как человека в железной маске? В таком случае они и дальше должны тебя охранять. Как сокровище, как зеницу ока. И речи быть не может, чтобы я просто так вбежал в эту твою зону, будто в собственный сад. А еще – я видел тут ружья. Тебе дали оружие? Невероятно.
– Так что, собственно, из этого следует? Я был прав? – Корпалов закрыл книгу, ощущая смешанную с облегчением идиотскую злость. – С самого начала?
– С этим я тоже не могу согласиться. Я слишком многое помню. Слишком много подробностей. В таких условиях, как ты рассказывал, я, возможно, сошел бы с ума. Может, лишился бы памяти, но уж точно не обрел бы набор воспоминаний о первых двадцати с лишним годах жизни. Я рассказывал тебе только то, что относилось к делу, но я помню и миллионы других вещей. Обычных, повседневных. Я помню, как выглядела моя лаборатория, дом, что лежало в ящиках стола, какова была на вкус первая девушка, как мне нравилось выезжать на Неву в отпуск. Ничего не поделаешь, брат. Твои соцамериканцы могли бы прополоскать мне мозги, могли превратить меня в дурачка. Но это выглядело бы иначе. А насчет моего бегства с Аляски… Ой, не знаешь ты, брат, Сибирь… Пешком по льду… На байдарке, потом тысячи верст голого фирна, на пятидесятиградусном морозе… Что я должен был есть, камни? Запивая снегом? Срать изваяниями? Забудь, Андрюша. Это просто невероятно.
– Значит, мы оба свихнулись? Или что?
– Я же говорил – когда-то я был физиком. Нужно рассуждать по-научному. – Гость сел на табурет, налил себе чаю из самовара и старомодно отхлебнул, держа во рту кусочек сахара. – Есть возможность, хотя она и звучит совершенно неправдоподобно, что оба мы говорим правду. Никто из нас не сошел с ума. Настоящие и твои пластиковые рубли, и мои беломорины, и твои документы, и мой бушлат. Никто не сошел с ума.
– И каким же образом?
– Есть два мира. Твой и мой. Две планеты, идентичные во всех отношениях, но отличающиеся в деталях. Возможно, их разделяет целый космос. А может – существует и такая теория – они находятся в разных измерениях. Параллельных. Если верить этой теории, существует бесконечное множество таких миров, отличающихся тем или иным выбором. Есть мир, в котором я выпил не чая, а кваса, и такой, в котором я вылил его себе на голову. Наши миры где-то разошлись. Может, виной некое мелкое событие, из-за которого не случилась революция, а может, еще что-то, раньше. Нам пришлось бы сравнить известные нам версии истории. Достаточно того, что судьбы людей пошли там полностью иначе. И каким-то образом я сумел перейти из своего мира в твой. Не знаю, как. Трудно придумать. Может, меня там все-таки убили? А может, потому, что это Сибирь? Никто на самом деле не знает, что тут может быть и какие она скрывает тайны. Скажем, я вбежал в священный круг эвенков? А может, это все-таки некое физическое явление? В физике существуют теории, что между двумя точками можно путешествовать вне пространства-времени. Эффект Однокаменцева – Снегова. Естественно, теоретически. Что, если проходы между измерениями в самом деле есть? Не смотри на меня так. Эта теория нисколько не безумнее, чем предыдущие. Неважно, каким образом можно перейти. Важно, что в соответствии со всем нами сказанным должны существовать два мира.
– И что из этого следует?
– То, что мы в твоем мире. Либо этот дом и его окрестности зашвырнуло в мой, что было бы уже совсем нехорошо. Но, куда вероятнее, перешел именно я. Тогда, в том тумане.
– Выглядит как полный идиотизм, – заметил Корпалов. – Но вместе с тем это первая твоя теория, которая мне нравится. Я в самом деле предпочту поверить, будто в Сибири есть Бермудский треугольник, чем в то, что я выдумал все окружающее.
– Так что никаких орденов не будет. Никто меня здесь не ждет. У меня нет здесь дома, но, по крайней мере, я от них сбежал. В соответствии с этой теорией ГУЛАГ остался далеко. По другую сторону космоса или в другом измерении. Как бы было хорошо… Найдется в твоем мире место, скажем, физику, потерявшему память?
– Наверняка. Ты в любом случае остаешься человеком, которого я нашел заблудившимся в тайге. Тебя вылечат. Таких лечат за государственные деньги. Потом как-нибудь справишься. Я помогу. Главное – лишь бы это была правда, остальное неважно.
– Этого нам пока никак не узнать. Никак – пока бушует буран.

* * *

Это случилось на четвертое утро. Ветер почти прекратился.
Когда они проснулись, за окнами виднелось чистое синее небо, бледное, висящее над самым горизонтом, солнце и плоский, словно накрытый белой скатертью, пейзаж – пологие холмы и черные пирамидки кедров. Отблески солнца переливаясь превращали снег в гигантское поле сахарной пудры. Температура упала до минус сорока восьми градусов.
За завтраком оба молчали, но каждый, намазывая масло на хлеб, откручивая кран самовара или закуривая сигарету, то и дело бросал взгляд за окно.
Царила тишина. Никто не приезжал, не приходил. В чистом как хромированный нож воздухе не тарахтели вертолеты. Тишина была абсолютной.
– Хочешь вызвать помощь? – внешне небрежно спросил Иван Иванович.
Корпалов покачал головой.
– Нет. Пока не удостоверюсь, что все в порядке. Я знаю, что это мой мир. Я верю в то, что ты рассказал. Но мне нужно убедиться.
– Каким образом? Радио? Телевизор?
– Нет. Тут принимается только одна станция. Телевидение «Заря» и радио «Рубеж». Может, удалось бы поймать и другие, но толку все равно нет.
– Почему?
– Потому, что я все равно не буду полностью уверен. Если они создали для меня бутафорский мир, что им мешает сделать еще радио и телевизионную станцию? Дело не только в тебе. Я сам уже не знаю, кто я. За тобой приедут, а я не буду знать, кто. Пока я не вернусь в Москву и не увижу ее собственными глазами, не буду знать, не отдал ли человека в лапы каким-нибудь чудовищам. Может, я теперь всегда буду мучиться вопросом, что правда, а что нет? Нет. Нам нужно убедиться. Обоим.
Иван Иванович удивленно смотрел на Корпалова, голос которого звучал подобно топору, раскалывающему замерзшие сибирские стволы. Тот прекрасно понимал, что производит на своего гостя впечатление добродушного и порядочного человека, но теперь чувствовал, как его распирает злость, от которой холодеют щеки. Он и в самом деле старался вести себя по-доброму, но теперь думал и говорил жестко как никогда.
Размашистыми шагами выйдя в коридор, открыл дверь шкафа.
На низком столике перед камином загремела металлом тяжелая сумка из холщовой ткани. Заскрежетал замок-молния.
– Что это? – спросил Иван Иванович.
– Мы идем на разведку.
– Что?
– Нам что, до конца света тут торчать? Нужно проверить. Раз и навсегда.
– Откуда у тебя столько оружия?
– Взял напрокат. Карабин… если честно – это на медведя. Таково предписание. Прежде чем отправиться сюда, я прошел курс выживания в условиях Заполярья. Дробовик при необходимости послужил бы для охоты, а пистолет… так, на всякий случай. Для самообороны. Тут есть волки… Я никогда… Я горожанин, и мне не по себе в такой глуши. Мне требовалось что-нибудь, для смелости. На самом деле я даже не думал, что придется этим воспользоваться. Думал, постреляю как-нибудь по бутылкам, и все. Если ты не хочешь идти – я, естественно, пойму. Пойду один.
Поставив на столе одну на другую пачки патронов, Корпалов положил рядом большой финский нож из аварийного комплекта, потом ракетницу и аптечку.
Иван Иванович недоверчиво смотрел на него.
– Ты хочешь с ними сражаться?
– А что, не стоит? Пойдешь как теленок на убой? Наверняка там никого нет, но, если что, им придется основательно постараться. Ты сам говорил, тебя хотели убить. Я этого не допущу. Здесь, где я стою, – Российская Республика. Пусть убираются к себе. И неважно, вообразил ли я ее себе или в ней родился. И даже если это меня перебросило в твой мир, то ничего не меняется. Я остаюсь гражданином моей страны и моего мира. А если еще и единственным в этих краях, то я автоматически становлюсь солдатом. На этой территории нет российской власти выше меня. На фронте командиром тоже остается тот из уцелевших, кто старше всех по званию, пусть даже и рядовой. А здесь есть только один гражданин Российской Республики.
Иван Иванович встал.
– Двое. В смелости тебе не откажешь. Ты меня впечатлил. Хотелось бы и мне так рассуждать. Мы там у себя отвыкли. И мне стыдно. Давай карабин.
– Сперва надо найти тебе одежду.
Они отказались от гусеничного снегохода, который, по словам Ивана, был слишком «большим, ярким и шумным». Оба могли поместиться в седле снежного скутера. В прицепленные к нему сани положили сумку с едой и аптечку, а также переносную радиостанцию.
Скутер плавно скользил по замерзшей, присыпанной снегом реке, будто по асфальту. Корпалов держался за руль, пытаясь по памяти воспроизвести свой прежний маршрут – только наоборот. В свете яркого, хотя и низкого солнца все выглядело иначе.
Тракт, по которому он приехал к реке из Уйгурска, обозначали два ряда высоких, выкрашенных в светящиеся желто-оранжевые полоски вешек, столь выделявшихся на фоне мертвой снежной белизны, что становилось больно глазам.
Место, где вывалился на тракт Иван Иванович, найти было намного труднее. Засыпанная снегом дорога извивалась между мохнатыми, уходящими в небо стенами кедров и кустов стланика, выглядя километр за километром совершенно одинаково. Не было никаких ориентиров – только деревья, снег и полоса неба над головой. Они могли так ехать до самого Уйгурска и ничего не найти.
Деревья стали реже. Корпалов ехал медленно, пытаясь высмотреть хоть что-нибудь с левой стороны, среди черных, облепленных снегом стволов. Где-то высоко в ветвях пробежала черная белка, сбрасывая мерцающие на солнце хлопья снежной пыли. Размеренно тарахтел двигатель.
– Там! – вдруг крикнул Иван. Корпалов остановил скутер.
– Заметил что-нибудь?
– Нет. Но сверни здесь.
Корпалов пожал плечами и свернул. Все равно он ничего не узнавал – так почему бы и не свернуть тут?
Среди деревьев ехать было тяжелее. Скутер подпрыгивал на бездорожье, то и дело натыкаясь на поваленные стволы и бурелом. Им приходилось лавировать, Корпалов то и дело поглядывал на гирокомпас, закрепленный на руле. Двигатель завывал, скутер вставал на дыбы, полозья прицепа цеплялись за корни.
В конце концов где-то через полчаса за деревьями показалась очередная пустая долина, окруженная холмами. Корпалов выключил двигатель.
– Ты все время бежал по тайге?
– Я бежал в тумане. По тайге, по насту… Сейчас… Что это? – Он показал на восток, вдоль стены леса.
– Не вижу, – ответил Корпалов. Сам он видел лишь белый снег и ряд деревьев. И вдруг на фоне того, что из-за отсутствия ориентиров он счел заснеженным склоном холма, возникли маячащие в белизне ветви. Он понял, что смотрит на стену клубящегося тумана и просвечивающие за ней кедры.
– Идет туман… – неуверенно проговорил он. – Похоже, снова погода испортится.
– Подойдем поближе, – предложил Иван.
Они сошли со скутера. Корпалов повесил на плечо карабин и протянул Ивану Ивановичу дробовик.
– Как из него стрелять?
– Немного поздновато, – рассмеялся Корпалов. – Думал, ты знаешь.
– Я тоже так думал. Наши не такие. Чтобы зарядить, нужно их переломить, как твою ракетницу.
– Ну и древность. Это полуавтомат. Снизу заряжается шесть патронов. После каждого выстрела нужно передернуть затвор. Стреляная гильза вылетает и заряжается следующий патрон. Дай, я покажу.
Корпалов попеременно зарядил ружье патронами с медвежьими пулями из свинца со стальным сердечником и восьмимиллиметровой картечью, которую уже трудно было назвать дробью. Попадание горсти таких шариков могло разнести в клочья.
Он протянул Ивану тяжелое ружье и показал, как передергивать затвор.
– Здесь предохранитель. Нужно передвинуть вверх, и можно стрелять.
Тот глубоко вздохнул, набирая в грудь ледяной воздух. Он явно пытался собраться с силами, но выражения его лица под балаклавой не было видно – лишь мягкие голубые глаза, такие же, как и у Корпалова. Иван резко выдохнул и опер приклад о бедро.
– Идем, брат.
Они шли вдоль деревьев, один за другим, осторожно, будто скрадывая крупного зверя. Перед ними в обе стороны тянулась стена тумана, который постепенно редел с высотой, пачкая голубизну неба. Чем ближе они подходили, тем темнее становилось. Туман частично заслонял солнце, бледный диск которого просвечивал словно остывающий белый карлик. Но достаточно было обернуться, и перед ними вновь возникал залитый ослепительным блеском, искрящийся словно алмазы снег под чистым небом. Вблизи туман вовсе не казался стеной – видно было, как он клубится, чем-то напоминая испарения хлора. Не говоря ни слова, оба сняли оружие с плеча.
Пройдя еще десятка полтора метров, они остановились как вкопанные. Корпалов открыл рот, но не произнес ни слова. Перед ними стояла стена тумана, будто странный клубящийся утес, а в ней зияло круглое, почти идеальной формы отверстие. Туман слегка клубился по его краям, переливаясь странным грязным светом, наподобие полярного сияния, а через дыру виднелись дальние холмы, торчащие из снега колонны кедров и кривые березки.
Там все выглядело точно так же, как по эту сторону тумана. Как Сибирь.
Вот только погода там отличалась. Было пасмурно. Оттуда дул ветер, отчетливо ощущавшийся на лице и вздымавший напротив дыры клубы снега. Корпалов прошел несколько шагов, держа оружие наготове, осторожно присел на снегу и поднес к глазам висевший на шее бинокль.
По ту сторону по серому небу ползли полосы темных туч и валил снег. Его выдувало через туннель, по краям уже успело нанести основательные сугробы странной полукруглой формы, похожие на пустынные дюны. Иногда ветер рассеивал тучи, и сквозь серую пелену маячило бледное солнце.
Второе солнце.
Солнце той стороны.
– Там мой мир, – деревянным голосом проговорил Иван Иванович. – Проход все еще открыт.
– По крайней мере, известно, где мы находимся, – ответил Корпалов.
– Смотри!
Корпалов отрегулировал резкость бинокля. На снегу отчетливо виднелись следы нескольких пар лыж, выходивших из туннеля на их сторону.
– Прошли-таки. Гады! – процедил Иван. – Нашли проход и влезли сюда. Почему этот туннель все еще держится? Ведь несколько дней назад его не было. Что это за явление?
– Мы в нашем мире. Здесь тебе ничто не угрожает. – Корпалов схватил Ивана за плечо. Тот был настолько худ, что казалось, будто внутри надутой пуховой куртки Горыпина ничего нет. – Мы их выследим. Потом можно будет вызвать помощь. Скажем полиции, что на нас напали вооруженные бандиты.
Иван повернул к нему лишенное выражения, будто у манекена, лицо. Блестели только глаза.
– Скажите мне, Андрей Степанович, сколько полицейских в Уйгурске? Сколько их приедет на такой вызов?
– Ну… двое.
– У них будут автоматы? Они сразу же перебьют этих гадов как бешеных собак?
– Нет. У них будут пистолеты. И наверняка ружья. Они вызовут по радио подкрепление и постараются их арестовать.
– Нам разрешат стрелять?
– Нет, конечно. Мы гражданские.
– Значит, вы хотите вызвать двоих простых сельских полицейских, чтобы они арестовали вооруженный патруль Красной армии? В вашем мире у сельских полицейских есть семьи, Андрей Степанович? Дети?
– Так что тогда делать? Может, они сами вернутся?
– Только если решат возвращаться по следам. Все зависит от того, понимают ли они, что представляет собой этот проход. От того, ищут ли они попросту беглеца или знают, что находятся в каком-то другом мире. Но в таком случае через пару дней по эту сторону прохода будут уже не следы лыж. Будут следы нескольких гусеничных машин, бронетранспортеров, а во все стороны двинутся патрули. Сегодня прошло пятеро. Завтра их будет пять сотен. Нужно любой ценой закрыть проход!
– Никто же не знает как. Он сам появился и сам закроется.
– Будем надеяться. Главная задача сейчас – патруль. Нужно их перебить или загнать обратно. Нужно выиграть время. Может, он и закроется.
– Полицейские, по-твоему, не справятся, а мы их так просто перебьем?
– Мы не будем пытаться их арестовать. Подкараулим на открытом пространстве, а потом перестреляем как собак. Издалека. Без предупреждения.
Он был прав. Корпалов стиснул зубы.
– Вернемся к скутеру.
Они бежали трусцой, увязая в скрипучем снегу и продираясь среди ветвей, спотыкаясь о бурелом и падая.
– Сумеешь убить? – спросил Иван. – Я сумею. У меня есть свои причины. Ни у кого нет стольких причин, чтобы в них стрелять, как у меня. Но ты мирный добрый человек. Сумеешь?
– У нас тут война, – твердо заявил Корпалов.
– Именно так, гражданин Горыпин. Это война. И война справедливая. Оборонительная.
– Почему Горыпин? – ошеломленно спросил Корпалов. Иван хитро улыбнулся под балаклавой.
– Возле радиостанции в кухне приклеена табличка. Там адрес и эти… позывные. И твоя фамилия: А. С. Горыпин.
Корпалов рассмеялся.
– Ну да, конечно. «Арнольд Сергеевич Горыпин». Изба принадлежит Горыпину. Я взял ее взаймы на время отпуска. Это мой друг. Он родом отсюда, но живет в Москве. Мимо, Холмс! Моя фамилия – Корпалов!
– Как?! – вскрикнул Иван. – Тебя зовут Андрей Степанович Корпалов?!
– Ну да, а что?
Иван снял с головы охотничью ушанку и швырнул перед собой, а потом содрал с лица балаклаву. Он был бледен как мел.
– Что с тобой?
– Ничего, – ответил тот деревянным голосом. – Ничего, Андрюша. Голова закружилась. Ничего. Посижу немного, сейчас пройдет.
Он оперся спиной о дерево на краю леса, а потом сполз по нему на землю и остался сидеть, потирая виски и тупо глядя на бескрайние снежные просторы. Корпалов шагнул к нему, но тут же остановился, увидев решительно поднятую руку.
– Помолчи немного, Андрюша. Пожалуйста. Дай посидеть. Только минутку.
Оба молчали.
Корпалов присел на седло скутера, а Иван сидел под деревом, держась за голову. Корпалов не знал, что с ним. В какой-то момент ему показалось, что Иван Иванович тихонько плачет. Он отвел взгляд, бездумно тыкая затвор карабина. В полной тишине прошло несколько минут. Среди деревьев пробежал песец, едва видимый в белой шкурке.
– Дай сигарету, брат, – странно спокойным голосом сказал Иван. – А сам закури мой последний «беломор». На память. Смотри. Эту трубку нужно смять, чтобы она задерживала смолу. Видишь, мундштук такой длинный, чтобы можно было курить в перчатке. Сибирские папиросы. Странно, что у вас таких нет.
Корпалов затянулся едким дымом с ароматом тлеющей пеньковой веревки и закашлялся. Ему показалось, будто он выплевывает собственные легкие.
– Мне тут кое-что пришло в голову, – снова подал голос Иван. – Мы идем сражаться, всякое может случиться. Могу не успеть тебе сказать, а это может быть важно. Смотри сюда.
Он подошел к скутеру и повернул закрепленное на руле зеркало.
– У тебя есть компас? – спросил он.
Кивнув, Корпалов начал шарить по карманам. В конце концов он нащупал металлическую коробку, выкрашенную зеленым армейским лаком.
– Смотри. – Иван открыл компас и показал круглое зеркальце на внутренней стороне крышки. – Ничего не происходит. Обычное зеркало. А теперь смотри. – Он приложил компас к зеркалу скутера. Оба зеркала поймали собственные отражения, создавая уходящий в бесконечность ряд. – Зеркала оказались друг напротив друга. В одном и том же месте. Возник туннель. Так образовался наш проход. А теперь смотри. – Он повернул руку, и компас упал в снег. – Все. Проход закрыт.
– Зеркала? – ошеломленно переспросил Корпалов. – Ведь через них нельзя пройти. Какой же это проход? Просто оптический эффект.
– Миры – не отражения, – загадочно ответил Иван. – Люди – не зеркала. Впрочем, это только модель. Подумай об этом позже. А сейчас пора идти.

* * *

Врагов не пришлось долго искать – они нашлись сами. Шестеро. Появившись на вершине холма, они спустились один за другим, одетые в белые обширные комбинезоны с черными ремнями, с неприятного вида карабинами за спиной. В бинокль было видно, как они съехали на дно котловины и рассеялись. Четверо присели по углам четырехугольника, целясь во все стороны света. В середине остались двое. Один, с биноклем на груди, разложил на снегу карту, второй возился с коробочкой, которую достал из рюкзака. Вытащив из нее трубку на скрученном проводе, он долго колдовал с устройством, а потом, покачав головой, сказал что-то человеку с картой.
Вид врагов не вызвал у Корпалова страха – лишь некое странное чувство возбуждения и злости. Кто знает, может, в нем на самом деле дремал солдат? До сих пор он ничего подобного не подозревал. У него дрожали руки, но скорее от напряжения.
– Может, они вернутся на свою сторону? – прошептал он Ивану.
– Вряд ли. Они показывают на те холмы. Одну разведку они закончили, вернулись по следам и собираются на следующую. Впрочем, это неважно. Проход все равно не закроется. А эти гады нас в покое не оставят.
– Откуда ты знаешь?
– Знаю. Господи… придется их всех убить, – вздохнул Иван.
– Может, когда мы начнем стрелять, они сами туда вернутся?
– Сомневаюсь. Ладно. Сделаем так: на краю леса есть длинный бурелом. Он обеспечит нам прикрытие. Спрячемся за стволами, рядом друг с другом, и стреляем, сколько удастся. А потом отступаем на метр в глубь леса и разбегаемся в разные стороны.
– Зачем?
– Они будут стрелять туда, где мы были, и, может, попытаются штурмовать это место. Но мы тогда будем по обеим сторонам от них. Возьмем их в клещи, – кажется, так это называется. Примерно как в шахматах. Первый обстрел дает нам больше всего шансов, поскольку он застигнет их врасплох. Подождем, пока они снова не выстроятся в ряд, – и заваливаем их. Ты первого, я последнего. И так по очереди. После каждого залпа меняем место. Какое тут расстояние?
– Если бинокль показывает верно, то где-то метров сто шестьдесят.
– Далеко. Что ж, ничего не поделаешь.
Корпалов улегся среди ветвей и опер ствол о присыпанный снегом небольшой холмик. На курсах по выживанию в Сибири он отстрелял две пачки патронов в тире – и не более того. Он чувствовал, как, несмотря на яростный жгучий мороз, ему становится жарко. В голове слышался голос инструктора: «Заряжай. Не прижимайся лицом к окуляру. Сними заглушки. Отрегулируй прицел. Щекой к прикладу. Видишь перекрестие прицела?»
В странном резком желтоватом поле зрения прицела виднелось суровое, неприятное, будто у учителя математики, лицо человека с биноклем. Тот пристегнул лыжи и встал первым. Остальные размеренно двинулись за ним, по одной лыжне, чтобы лыжи не оставляли лишних следов.
«Готов?
Сосредоточься, Корпалов! Вдох… Спуск… Мягко, не дергать, а тянуть. Пусть стреляет, когда хочет! Предохранитель, Корпалов! Что с тобой? Еще раз! Прицел! Вдох! Спуск…»
Карабин Корпалова, разработанный в Швейцарии, предназначался для охоты на крупного опасного зверя – тигров, медведей, носорогов, крокодилов. Он стрелял мощными пулями, такими же, как для военного тяжелого пулемета, большего калибра, чем в любом охотничьем оружии. Но это еще не всё. Конструктор счел, что обычного одноствольного карабина для такого случая будет мало. Если уж придется стрелять в медведя или тигра, то одной пули точно не хватит. Разъяренный раненый зверь может также не оставить времени на сложное четырехтактное движение при перезарядке, которое подает из магазина очередной патрон. Отпереть, открыть, закрыть, запереть. Даже опытному стрелку нужна для этого почти секунда. Так что в итоге был придуман двойной репетир. У карабина имелось два ствола, один над другим. Во время перезарядки двойной затвор принимал два патрона сразу и вталкивал их в два патронника. Если бы что-то пошло не так, охотнику просто нужно было нащупать второй спусковой крючок и выстрелить во второй раз. Армейский патрон без труда мог пробить железнодорожный рельс, а дальность стрельбы составляла полтора километра.
Отдача едва не сломала Корпалову ключицу. По тайге разнесся оглушительный грохот, на стрелка посыпалось снежное крошево. Он понятия не имел, попал ли. Оптический прицел, придвинутый слишком близко к лицу, ударил его по скуловой кости резиновой раковиной вокруг окуляра. Он заморгал, превозмогая боль, и тут же приготовился ко второму выстрелу. В объективе мелькнуло что-то движущееся, и он нажал на спуск. Рядом раз за разом гремел дробовик Ивана. При каждом движении затвора из-за его плеча вылетали разноцветные картонные гильзы.
Где-то неподалеку взлетали высокие фонтаны снега, пули стучали по стволам, разрывая кору и ломая ветви. Звуки выстрелов противника напоминали деревянное пустое тарахтение, будто кто-то вел палкой по дощатому забору.
Увидев, как Иван машет рукой, Корпалов схватил карабин и, пригибаясь к земле, помчался вдоль леса. Обернувшись, он увидел, что Иван несется в свою сторону будто пантера, размахивая ружьем, которое держал обеими руками.
Корпалов тяжело рухнул на снег, ушибив локоть. Вот зачем в армии эти нескончаемые «ложись!». Он осторожно подполз к краю леса. Слышался треск вражеских карабинов, пули били в стволы кедров, с визгом рикошетируя среди деревьев.
Осторожно раздвинув ветви стланика, он взглянул в прицел. Картинка прыгала, пришлось опереть ложу карабина о корень. Все пришельцы с той стороны лежали в снегу, но двое уже успели пробежать в сторону леса и упасть метрах в тридцати дальше, пользуясь прикрытием остальных двоих, которые лежа били короткими очередями по лесу. В том месте, где он до этого лежал, все уже наверняка было изрешечено пулями. Он повел прицелом, пытаясь увидеть, что с оставшимися двоими. Первый лежал на земле, и видно было, что он шевелится, и притом достаточно живо. Шапка свалилась с его головы, искаженное от боли и ярости строгое лицо учителя под копной светлых волос выглядело кошмарно. Командир прижимал к бедру горсть пропитавшегося кровью снега и орал на остальных. Последний из лежащих, сперва шедший третьим с конца, распростерся навзничь, раскинув руки и глядя в небо половиной лица. Вместо второй виднелась некая бесформенная масса и быстро увеличивающееся грязно-рыжее пятно. Пуля-жакан почти лишила его головы.
Вместо ужаса Корпалов ощутил укол зависти при мысли, что Иван убил врага, а сам он только ранил, более того, потратил один выстрел впустую.
На все эти наблюдения у него ушло не более секунды. Двое выдвинувшихся вперед солдат открыли огонь, а остальные двое вскочили и побежали. Командир затянул зубами узел давящей повязки и сунул под мышку конец одной из лыж. Быстро оглядевшись, он опер приклад автомата о землю и перезарядил его ногой, после чего схватился одной рукой за рукоятку. Снова засвистели пули и загремело ружье Ивана.
Солдаты добежали до двоих, выдвинувшись вперед, обходя их с обеих сторон. Один из лежащих повернулся на бок, отстегнул от своего оружия изогнутый, словно банан, странного вида магазин и умелым движением вставил новый.
Задержав дыхание, Корпалов дважды выстрелил в одно и то же место. Бегущий солдат скрючился в полупрыжке, словно волк, и рухнул в снег. В то же мгновение Корпалов почувствовал, будто кто-то огрел его палкой, короткий ствол стланика разлетелся в щепки, вокруг взорвался снег. Отступая в глубь леса, он увидел командира, тот, опираясь на лыжу будто на костыль, палил в него из автомата, который держал в одной руке.
Не чувствуя особого страха – лишь нечто вроде горечи поражения, Корпалов схватился за затылок в окрестностях шеи, но нашарил лишь порванную куртку и горсть утеплителя. Пенку под ним разорвало, но толстая подкладка осталась цела. Пуля лишь скользнула по плечу, пробив материю.
Вновь немного пробежав под прикрытием бурелома и нервно смеясь, он выполз в другом месте, не в силах дождаться, когда можно будет начать стрелять. Адреналин пылал в жилах, и Корпалов впервые в жизни ощутил упоение боем.
Солдаты перестроились, развернувшись в его сторону, и совершили все тот же маневр. Двое стреляют, двое меняют позицию – и так по кругу.
И тогда Корпалов понял, что до него все равно доберутся. С каждым обменом выстрелами солдаты оказывались все ближе. Их атаковали на открытом пространстве, но за все время отряд потерял лишь двоих. Если бы их противниками были профессиональные военные, все давно бы уже закончилось. Тем временем безжалостная экзекуция превращалась во все более отчаянную оборону. Только теперь Корпалову стало по-настоящему страшно. Отгоняя навязчивую мысль добежать до скутера и сматываться куда глаза глядят, он прижался щекой к дрожащему прикладу.
Послышались крики и смех. Корпалов понял, что его зовут. Солдаты ждали, когда он начнет стрелять, выдав себя.
– Ну, давай, сука! – отдалось эхом.
Иван внезапно выстрелил – раз, другой, третий. Вверх ударили облака снега, один из лежащих солдат дернулся всем телом и вскрикнул. На белой спине комбинезона появились красные полосы – только три. Иван был слишком далеко.
Они слегка сменили позицию.
Почти не целясь, Корпалов попал вскочившему солдату в самую середину спины. Тот подпрыгнул, совершив странный пируэт, и грохнулся в снег. Корпалов навел ствол на командира, которого больше всего опасался, и тщательно прицелился. Мимо. Лишь снежное облако взорвалось где-то за спиной врага. Пули били в стволы вокруг, кусок льда угодил в лицо.
Корпалов перезарядил оружие, яростно ругаясь, и снова прицелился. Ничего. Сухой треск пружины. Второй спусковой крючок. Ничего.
Господи, пистолет!
Пистолета не было.
Втиснувшись ползком под какой-то ствол и шаря трясущимися руками по карманам в поисках обоймы с патронами, Корпалов увидел, что противник поднимается в атаку. Их было трое. Того, который не пострадал, отделяло от леса не более двадцати метров, а легко раненный картечью в спину и командир с простреленной ногой прикрывали его оглушающим огнем. Сражаясь с затвором, Корпалов слышал, как пули то и дело с треском вонзаются в дерево, под которым он лежал, с визгом рикошетируя от кедров.
«Спокойно, Корпалов. Отпереть! Открыть! Вложить обойму! Вставить патроны! Вынуть обойму! Поправить! Еще раз! Закрыть! Запереть!»
Дерево, в которое попало полтора десятка пуль, буквально распадалось в щепки. Всё, конец. Еще одна смена, и до него доберутся. Только трое, но зато на одного. Он решил переползти в другую сторону и найти позицию для стрельбы. Расстояние было невелико, а у него имелся оптический прицел, и он мог стрелять дважды подряд. Оба раза нужно было попасть. Высунувшись, он тут же получил пулю в плечо. Удар швырнул его наземь, карабин полетел куда-то вправо, перед глазами вспыхнули кровавые круги. Боль обожгла плечо и бок будто кипяток. Перехватило дыхание.
Послышались крики. Огонь прекратился.
– Я здесь, гады! Ну, давайте же, падаль! – орал Иван Иванович.
Корпалов со стоном отполз вбок и нашел место, где дерево приподнималось над землей и можно было выглянуть снизу.
Иван Иванович стоял посреди снежного поля, спиной к воротам в свой мир.
– Ну, давайте, скоты! Суки! Псы гребаные! Сволочи!
Приставив ружье к плечу, он начал стрелять раз за разом, но толку от этого не было никакого. Заряды крупной картечи весьма действенны, но лишь когда образуют плотное облако. С каждым метром они, однако, начинают рассеиваться, и вокруг солдат они лишь взбивали кое-где снег, не причиняя никому вреда. Солдаты слегка приподнялись, поглядывая то на кусты, в которых ожидали увидеть Корпалова, то в сторону не перестававшего стрелять Ивана.
– А этот что? Совсем охренел?! – крикнул командир. – Каримов, снять скотину!
Не пострадавший до сих пор солдат осторожно привстал на колено, тщательно целясь. Корпалов в отчаянии огляделся вокруг, но карабин лежал в нескольких шагах от него в снегу.
Слишком далеко. Не успеть.
И тут среди поспешно заряженных патронов с картечью Ивана попался последний жакан. Тяжелая пуля с отвратительным хрустом вошла в грудную клетку Каримова, отбросив его на спину. Тело солдата дважды дернулось, вздымая белое облако и зарываясь в снег.
Иван Иванович спокойно отбросил ружье и заложил руки за голову. Он стоял на фоне лениво клубящейся бурой мглы, в чересчур просторном серо-синем пуховике Горыпина, а дувший с той стороны ветер вздымал вокруг него снежный туман.
Раненный в спину солдат с яростным ревом бросился к нему, спотыкаясь в снегу и размахивая оружием.
– Городенко, нет! – крикнул командир, который все это время наблюдал за кустами, где мог скрываться грозный Корпалов со своей снайперской винтовкой. Целясь из автомата, который он держал в одной руке, и подпрыгивая на здоровой ноге, он ковылял за своим подчиненным.
Естественно, Городенко мог просто поднять автомат и снять Ивана одним выстрелом. Но вид вызывающе готового сдаться противника, только что убившего Каримова, приводил его в ярость. Он явно хотел сперва избить врага, наплевать ему в лицо и лишь потом в конце концов застрелить.
Корпалов выполз из кустов и добрался до карабина.
Он не мог поднять его одной рукой, как командир свой автомат. Швейцарский двуствольный карабин был чертовски тяжел. Забросив оружие за спину, Корпалов вскочил и побежал. Левое плечо онемело, охваченное тупой болью. Корпалов мог им шевелить, и, о чудо, кость, похоже, уцелела, но поднять что-либо или подпереть левой рукой он не мог.
Он успел подбежать достаточно близко, чтобы в точности увидеть, что произошло. Когда Городенко отделяло от Ивана пять метров, тот вдруг достал из-за воротника пропавший пистолет Корпалова и трижды выстрелил солдату в грудь. Пули остановили того, словно невидимая эластичная стена.
Командир яростно взревел и, стоя на одной ноге, прицелился. Долю секунды спустя прятавшийся в кустах Корпалов сделал то же самое.
Деревянный стук автомата на полсекунды опередил двойной грохот карабина. Бок командира, прошитый двумя крупнокалиберными пулями, взорвался облаком крови – и человек рухнул в снег словно тряпичный мешок.
Иван Иванович лежал на спине, разбросав руки, посреди идеально круглого красного пятна. Продырявленная грудная клетка судорожно вздрагивала, скрюченные пальцы хватали мокрый от крови снег. Рухнув на колени, Корпалов здоровой рукой приподнял ему голову.
– Я понял, что ты пытался мне сказать, – с трудом проговорил Корпалов. – Я понял, что ты говорил про зеркала, Андрюша.
Тот закашлялся розовой пеной, схватив Корпалова липкими от крови руками за грудь. А потом, с усилием приподнявшись, повернулся на бок, пытаясь увидеть ворота.
Но ворот не было.
Была лишь стена тумана, который медленно рассеивался и исчезал – как обычный туман.
– Брат… – прохрипел умирающий. – Помни, брат…
И вдруг отпустил куртку Корпалова.
Корпалов стоял над ним, глотая слезы и чувствуя, как те замерзают на щеках. Он никогда еще не чувствовал себя столь уставшим.
С тех пор как раздался первый выстрел, прошло меньше шести минут.
Туман редел, и точно так же блекли и размывались семь тел людей из иного мира. Исчезали автоматы, сапоги и военная форма, карта и радиостанция, даже гильзы. И кровь. Осталась только та, что натекла из Корпалова. И еще путаница следов, и выдавленные отпечатки на снегу. Исчезла вонзившаяся в плечо слабая срикошетировавшая пуля, даже въевшаяся в тело смазка и остатки пороха. Осталась чистая рана длиной сантиметра в полтора. И простреленная в пяти местах старая одежда Горыпина, лежащая на снегу.

* * *

Крест вышел не слишком красивым. Корпалов не был ни скульптором, ни плотником, к тому же у него немного болело плечо, особенно на морозе. Но он все-таки был художником, и у него получилось нечто вполне приличное.
Ему хотелось, чтобы крест простоял долго, и он решил, что со временем поставит здесь каменный.
Надпись сделал простую и без украшений:

НА ЭТОМ МЕСТЕ ПОГИБ
АНДРЕЙ СТЕПАНОВИЧ КОРПАЛОВ II
ИЗВЕСТНЫЙ КАК ИВАН ИВАНОВИЧ.
СВЕТЛАЯ ПАМЯТЬ
1941–1973

Корпалов перекрестился и присел, зажигая свечи, потом встал и открыл бутылку водки. Вторую стопку воткнул в снег, положив рядом на расстеленной бумаге нарезанную «Охотничью».
– За твое здоровье, Иван Иванович. Не сердись, но в следующем году я все-таки поеду в Крым. Тебе бы там понравилось.
Мороз ослаб. Свеча горела ровно.
Буран утих.

Необходимая оборона

Их было пятеро. Тогда, еще студентами, они казались практически неразлучными. Вместе зубрили материал к сессии, вместе сидели вечерами, поднимая бокалы и распевая песни. Они называли себя «Братством». И знали, что могут рассчитывать на всех и каждого по отдельности, словно мушкетеры.
И уж тем более они не могли понять, как так вышло, что почти пятнадцать лет им не удавалось собраться в том же кругу. Время от времени случалось, что двое или трое могли вырваться на пару часов и отдохнуть в каком-нибудь пабе за кружкой пива. Но все вместе – никогда.
Причины были банальны. Работа, жены, дети, обязанности. Всегда что-то мешало по крайней мере двоим из друзей. Согласовать свободное время для пяти занятых мужчин оказывалось полностью невыполнимой задачей.
Удалось только теперь. Пятнадцать лет спустя. Они оставили дома трех недовольных жен, одну обиженную любовницу и одну разочарованную невесту, а также пять демонстративно выключенных мобильных телефонов. Все. Братство встречается впервые за пятнадцать лет.
В домике Сапера. На садовом участке.
Деревянный домик стоял в глубине леса, столь далеко от цивилизации, что там мог бы обитать отшельник. Для покупок в ближайшем магазине требовалось отдельное путешествие на автомобиле или по крайней мере на велосипеде.
Домик, однако, был оборудован идеально спроектированным камином, молниеносно обогревавшим помещение. Имелись дрова, электричество и припасы. Больше им ничего не было нужно.
Празднество Братства продолжалось уже второй день. Они в самом деле пили как в старые времена. Здесь не было никого, кто мог бы сказать: «Завтра у тебя будет болеть голова», или «Как ты себя ведешь!», или «Тебе уже не двадцать лет!».
Им казалось, будто они расстались только вчера.
Тема угроз появилась сама собой – из-за выражения лица Гавранека. За три дня до встречи Гавранек лишился автомобиля, причем довольно-таки мерзким образом. Двое рослых амбалов выволокли его из-за руля, избили посреди перекрестка среди десятков смотревших в другую сторону людей, а потом спокойно уехали на его «эксплорере», увезя с собой фирменный ноутбук, все документы, деньги и даже покупки, которые он успел сделать. К счастью, ему ничего не сломали. В такой ситуации тема необходимой обороны возвращалась словно бумеранг.
– А я как-то раз защитился, – с горечью проговорил Мацек. – Застиг двоих говнюков, которые вламывались мне в квартиру. Один сразу смылся через балкон, а второй кинулся на меня. У щенка оказался лом, а я схватил оставшуюся от деда трость, которая висела в прихожей.
– За здоровье Мацеуса! – Все уже изрядно набрались и отреагировали на эту маленькую победу с энтузиазмом, достойным скорее компании шляхтичей семнадцатого века, чем группы солидных джентльменов со слегка поредевшими волосами и заметными пивными животиками над ремнями.
– Погодите! – безуспешно пытался перекричать их боевые кличи Мацеус. – Знаете, в чем меня обвинила прокурорша? Вовсе не в превышении необходимой обороны. Этого она просто не могла. Так она завела на меня дело за участие в драке. В собственном доме. Орала на меня, что я не в Англии и мой дом никакая не крепость, а я разбил ребенку голову. Ребенку, можете себе представить?
Наступила гробовая тишина.
– Налей, Сапер, – угрюмо проговорил Гавранек, ощупывая опухшую фиолетовую щеку. Опухоль вылезла ему аж на лоб, из-за чего он выглядел будто неандерталец. – Лучше всего было бы иметь пистолет.
– Забудь. Ты политик? Миллионер? Нет? Значит, не получишь, хоть ты тресни. Можешь себе пневматику купить. Если на тебя нападут гномики, то перестреляешь их как собак.
– Рогатка. Рогатка со стальными шариками. У моего свекра была такая на участке. У него пытались свистнуть автомобиль. Дело закончилось постоянной осадой. Знаешь, как бьет такая рогатка? Он при мне прострелил металлическое ведро. Навылет.
– Так а в чем его обвинили? В нападении на детский сад?
– Те, слава богу, сбежали. Но теперь он боится, что ему сожгут дом.
– Должно быть, как в Штатах, – бормотал Гавранек. – Если кто-то лезет на твою территорию, у тебя должно иметься право его пристрелить. Там только проверяют, с какой стороны у него дыра. Если спереди – значит, незваный гость.
– А если прострелишь навылет?
– Видно же, где входное отверстие. Налей.
– Я собираюсь носить саблю, – заявил Мацеус, стукнув кулаком по столу. – Я проверял. Можно при условии, что не носишь скрытно. С саблей в руке ты непобедим. У парня с бейсбольной битой никаких шансов. Пока он не достанет пушку…
– Тебя же в психушку запрут. Ты что, по улице будешь с этой саблей ходить?
– Конечно. В случае чего буду говорить, что несу в ремонт.
– Слишком уж неудобно. Может, газ?
– От газа никакого толку. Подует ветер, и самому себе вмажешь.
– А знаете, что моего шефа засудил сам взломщик? Бандит свалился с его лестницы – ступенька сломалась. Шефа обвинили в том, что он поставил ловушку. Закон это запрещает. Нельзя. Если подключишь дверную ручку к аккумулятору – пойдешь на нары.
Стало грустно. Хозяин налил по новой, но сам выпил с трудом. Он явно чувствовал себя не лучшим образом, помрачнев и напряженно сглатывая слюну.
Разговор в итоге свелся к вопросам безопасности садовых домиков. Какой-то домик имелся у каждого, и каждого по крайней мере несколько раз обворовывали. Друзья долго соревновались в том, у кого из них кража выглядела наиболее по-дурацки. Сперва верхнюю позицию в этом перечне заняла рабочая одежда Гураля, в которую переоделся взломщик, оставив на полу собственную, но его превзошел Гавранек, у которого разнесли в пух и прах дверь за две тысячи, чтобы украсть дырявые болотные сапоги и висевший на стене в качестве украшения рожок.
Шимон, в свою очередь, лишился древнего советского телевизора и насоса. Может, в том еще и был хоть какой-то смысл, но, чтобы завладеть этими вещами, бандиты выломали дверь и вырубили кусок пола вместе с балками, поскольку сокровища находились в подвале, а с металлической дверцей взломщики справиться не сумели.
Саперу тоже определенно хотелось что-то рассказать, но ему заметно поплохело, и он покинул собравшихся, чтобы освежиться в ванной. Остальные джентльмены продолжали праздновать, чувствуя себя пуленепробиваемыми благодаря чистому лесному воздуху и адреналину.
На улице валил снег. Друзья сидели вокруг старого стола, в камине потрескивали поленья. Обстановка выглядела вполне уютной, если не вспоминать, что в любой момент сюда могут явиться несколько бандитов и сотворить что их душе угодно, ибо у них имелись свои права. У жертв же не было никаких.
В бутылке показалось дно. Гураль и Мацеус проверили холодильник, а потом, чувствуя, как нарастает паника, – на веранде и в подвале, где сложили бо́льшую часть припасов. Сапера спросить было нельзя, поскольку он куда-то запропал. Наконец они вернулись к остальным с неутешительным, повергшим всех в ужас известием. Выпивка закончилась.
О том, чтобы поехать куда-нибудь на машине, не могло быть и речи. Никто из друзей никогда не садился пьяным за руль. Даже если бы кому-то вздумалось пойти наперекор здравому рассудку, ему не позволило бы его нынешнее состояние.
Гавранек был не из тех, кто легко сдается. Он еще раз обшарил кухню, сосредоточенно заглядывая во все закоулки, и внезапно, когда уже все потеряли надежду, обнаружил сокровище – забытую невесть каким чудом где-то за кастрюлями литровую бутыль лимонного «больса». Его встретили овациями.
Торжественно сломав пробку, он налил всем по стопке. Все выпили.
Разговор вернулся к прежней теме.
– Когда-то я хотел с ними по-человечески, – рассказывал Гураль. – Оставил на столе бутылку и записку: «Дорогие взломщики, здесь нет абсолютно ничего ценного. Выпейте на здоровье и идите домой». А когда я приехал весной, в домике все оказалось перевернуто вверх дном, а к записке добавили строчку: «Поставь литр, а то все тут спалю».
Сапер вернулся из ванной как новенький и подставил стопку под очередную порцию. Такой уж он был, Сапер. Неподдающийся. Он полностью восстановился и вернулся в прекрасной форме, готовый праздновать дальше.
Еще через полчаса он вдруг вспомнил:
– Да, я же хотел рассказать. У меня этот домик грабили раз восемь. И когда в конце концов не украли ничего, зато насрали прямо посреди гостиной, я не выдержал. Как вам известно, я фармацевт. Я купил хорошей водки и впрыснул внутрь одно средство для анестезии. Что-то вроде знаменитого павулона. Синтетический аналог кураре, только более сильнодействующий. Лупит по нервной системе, не оставляя следов. Когда уезжаю, достаю эту водку из укромного местечка и оставляю в холодильнике. Даже не с самого краю, чтобы ни у кого не возникло подозрений. Одна стопка – и привет. Два часа, а потом к Богу в рай. Ничто не поможет. Противоядия нет. Что вы так на меня смотрите? Что случилось?
Все молчали.
Долго, страшно и мертво, глядя то друг на друга, то на бутылку.
– Уже все равно… – глухо проговорил Гураль. – Налей, Сапер. На посошок.

Поцелуй Луазетты

– Это правда, что про вас говорят, мэтр Дурвиль?
– А что такое?
– Будто вы умеете заглянуть человеку в душу, будто каждого негодяя видите насквозь словно стеклянного. Будто ничья вина от вас не укроется.
– Правда, господин драгун, – ответил Дурвиль. – Но речь только о тех, кого отдают в мои руки.
– А если окажется, что они невиновны?
– По-разному. У нас в Корвиньяке префект меня знает. Он тайно показывает мне преступников, прежде чем вынести приговор. А в других местах… Сейчас революция. Я не могу позволить себе привередничать.
– И вы их казните?
– Такая уж у меня профессия, господин офицер. Как и у вас.
Ротмистр замолчал, покусывая усы. Дурвиль смотрел на него из-под дорожной треуголки. Вода хлестала с загнутых полей, будто из желоба, чавкала под ободьями колес, плескалась под лошадиными копытами.
Похоже, ротмистра обидело подобное сравнение, но видно было, что его распирает любопытство. Офицер то и дело поглядывал на повозку, на упакованный в просмоленное полотно ящик, в котором ехала она.
Луазетта…
Его возлюбленная.
Его сладчайшая подруга. Луазетта.
– Вы держите ее у себя дома?
– Где же еще? У меня сухой сарай. Еще дед построил.
– Страшно. А что по этому поводу говорит ваша жена?
– А вы свою саблю, ротмистр, где держите?
На дорогу, несмотря на ливень, выходили крестьяне, молча глядя на повозку цвета бычьей крови, катившуюся по дороге в сопровождении драгунов, на ящик под мокрым полотном. Прибыла…
Справедливость.
Кто-то перекрестился. Какая-то женщина в ужасе прикрыла ладонью рот.
За повозкой ехала коляска. Жюстина сидела безмолвно, накрыв голову мантильей. Она молчала уже целую неделю и будет молчать еще неделю после казни. Будет молча ложиться спать и молча вставать утром бледная, с синяками под глазами. Будет молиться и молчать. Вздыхать и отворачиваться к стене. Ему останется только ее молчание и вино. И сны.
Луазетта.
«Я голодна!» – кричала в его снах Луазетта. Босая, с нагой грудью, с диким взглядом из-под фригийского чепца. Она будет танцевать карманьолу на пропитанных кровью опилках. И подпустит его к себе только после казни. Только один раз.
Среди огней и дико пляшущей безголовой толпы. Под кровавым дождем.
«Я голодна!»
Вздрогнув, Дурвиль толкнул ногой Барнабе, сидевшего спереди на козлах. Помощник при эшафоте даже на него не взглянул, просто сразу протянул бурдюк с вином.
Дождь усиливался.
Когда они въехали в Монтезур, улицы были пусты. Небо над крышами затянуло размазанными серыми тучами. Каркали вороны.
– В прежние времена нам пришлось бы остановиться за городом, – сказал Дурвиль.
– Вы остановитесь в корчме «Под танцующим каплуном», весьма подходящее название, – усмехнулся ротмистр. – Потом вам нужно будет явиться в мэрию. У нас теперь эпоха разума, всё по-современному. Вам уже можно входить за городские стены.
– Ценю, гражданин. Что стало бы с республикой, если бы я за них не заходил?
Корчма стояла почти на само́й рыночной площади, которой дали название Лазурная. Балки под потолком, темное нутро, закопченные стены. Пахло капустой, базиликом и скисшим вином.
Сбросив промокший кожаный плащ и дорожную шляпу, Дурвиль переоделся в сухое.
– Поужинайте вместе с Барнабе и Луи. Я иду к префекту. Потом пусть малыш побыстрее ложится спать. К утру ему нужно выспаться.
– Что… уже завтра? – заикаясь пробормотала Жюстина.
– Нет.
– Только не заставляй меня его туда вести. Христианское дитя не должно такого видеть.
– Это дитя эпохи разума и революции. И гильотины. Христианство закончилось, – сухо буркнул он.
– Ты чудовище.
– Как и любой человек, Жюстина.
– И почему я за тебя вышла?
– Потому, что никто тебя не хотел, женщина. Ты – дочь палача, и никто из этих лицемеров не желал к тебе притронуться даже палкой. Ты могла выйти только за палача и родить палача. Так было и так будет. Ибо нас презирают, но не способны без нас жить. Таково твое место на земле, женщина. Никто другой тебя не пожелал. Только я.
– Ты тоже больше ко мне не притронешься. У тебя кровь на руках.
– Будь здорова, Жюстина.
Подняв воротник плаща, он отправился в мэрию. Вокруг повозок на Лазурной площади, несмотря на дождь, уже собрались несколько зевак, пытаясь дотронуться до мокрой ткани, под которой спала Луазетта. Ротмистр выставил пикет из четверых часовых с мушкетами. Неподалеку плотники разгружали доски и балки для постройки эшафота, который давно уже должен был тут стоять. Любительщина. Провинциальная дыра. Достав тонкую сигару, Дурвиль откусил кончик и брезгливо выплюнул его на мокрую мостовую.
В толпе он вдруг увидел ее – или ему просто так показалось? Промокшие вьющиеся кудри, дикий взгляд из-под фригийского чепца. Его возлюбленная…
Нет. Всего лишь какая-то обычная девка.
Префект был невысок и тучен. Он то и дело почесывал голову под свалявшимся париком и потирал пухлые ладони, будто на морозе.
– Э… вы – мэтр Дурвиль?
– Он самый, сир.
– Я уже распорядился поставить эшафот. У вас есть еще какие-нибудь пожелания, гражданин?
– Четыре мешка опилок. Ивовые корзины. Четыре. Не выше двух пье в высоту. Если позволите, я хотел бы поговорить с плотником. Эшафот должен иметь поручни. Прочные.
– Вы носите шпагу, гражданин Дурвиль? – подал голос худой господин в черном, с приколотой к сюртуку трехцветной кокардой.
– Это революционный прокурор, гражданин Саррат, – представил его префект.
– Полагающаяся моей должности привилегия, сир, – ответил Дурвиль.
– Буржуазная привилегия, как я понимаю?
– Очень старая, сир. А революция ее не отменила. Смею утверждать, что сейчас она нужнее, чем когда-либо.
– Когда вы поставите… машину?
«Всегда одно и то же, – подумал Дурвиль. – Она повергает их в ужас и восхищение. Они покупают ее миниатюрные копии и ставят на каминные полки. Обрезают ими сигары, дают играть детям. Женщины теперь закалывают волосы выше линии отруба и надевают алые ленточки на шею, туда, где Луазетта оставит свой поцелуй. Машина диктует даже моду. Но ведь никто из них не сядет со мной за стол. Никто не подаст мне руки. Они обряжаются в мантии префектов, судей и прокуроров, но постоянно задают одни и те же детские вопросы: „Как думаете, потом голова или тело еще живет?“ „А это больно?“ „А скольких вы уже казнили?“ „А вас не мучают кошмары?“ „А вы держите ее дома?“. Они очарованы ею, полностью ей подвластны. Это Луазетта правит Францией. Имеет значение только ее голод. Они разбудили ее, только сами об этом не догадываются. Им кажется, будто никто уже этим не управляет. Каждый день падает лезвие. Десятки, сотни раз. Без разбора. Лотерея. Они видят это с тех пор, как она пожрала даже Дантона. Луазетта проголодалась».
– Вы побледнели, гражданин, – сухо заметил прокурор. – Вам внушает отвращение наша революционная справедливость? Как этому парижскому палачу… Анри Сансону?
– Сансоны казнили даже короля, сир. Наша работа – рубить головы. Ваша – указывать, чьи.
– Революция требует жертв, гражданин Дурвиль.
– К вашим услугам, сир.
– Среди роялистов будут также три женщины. Для вас это имеет какое-то значение?
Все время одни и те же вопросы.
– С вашего позволения, для меня ничто не имеет значения.
– В самом деле? Казнить женщину – для вас никакой разницы?
– Они кусаются. Приходится беречь пальцы.
– Я слышал кое-что другое. Я слышал, будто у вас есть особый дар определять вину, гражданин. Лучше, чем это делают революционные суды.
– Все это сплетни, сир. Предрассудки. Моя работа – рубить головы.
– Прошу со мной, мэтр, подписать бумаги, – прервал их префект. – Потом я хотел бы вам представить кое-кого еще.
Дурвиль прошел в канцелярию и подписал бесчисленные документы, касавшиеся дюжины приговоренных.
– Немало.
– Прежде у нас почти не было революционных судов. Набралось за год. Как только прибыл прокурор Саррат, он сразу же раскрыл заговор роялистов. Не устанете?
– У эшафота должны быть поручни. В прошлом году сын Сансона поскользнулся в крови и сломал ключицу. Я хочу, чтобы все было как следует.
– Понимаю. А вот и наш доктор. Мэтр Дурвиль, это гражданин Лакруа, наш натуралист.
Худой и высокий будто жердь, бледный господин пожал Дурвилю руку, что тот воспринял с удивлением, но и с некоторым удовольствием. Как и он сам, доктор предпочитал обходиться без парика и стягивал волосы на затылке кокардой.
– Мэтр Дурвиль, не удостоите меня беседой? Может, выпьете бокал вина? Наверняка вы утомились с дороги.
– К вашим услугам, сир.
Они пошли в «Толстую гусыню» на рыночной площади. Снаружи доносился стук молотков сколачивавших эшафот плотников. Дурвиль положил шляпу на стол. Зажгли свечи. Доктор заказал вино, паштет и сыр.
– Что вы думаете о приговоренных?
– Я ничего не думаю, сир. Я их даже не видел. А что?
– Ваш дар… Я слышал о нем. Прошу меня простить, но я верю в разум. В прогресс. В наше время не место подобному колдовству. С другой стороны, то, что про вас говорят… может, это какой-то дар природы? Вы не против, если я задам несколько детских вопросов?
– Спрашивайте, доктор, но, с вашего позволения, не понимаю, к чему вы клоните.
– С девяносто третьего года вы казните людей по распоряжению революционных судов. Вы находите их всех виновными? Я врач, философ. Естествоиспытатель. Мне непонятно то, что творится. К чему эта резня?
– Задавайте вопросы прокурору Саррату.
– Я как-то не спешу встретиться с вами в деловой обстановке. Мы беседуем с глазу на глаз, мэтр. Я поддерживаю революцию, ибо она должна была стать правлением разума. Свобода, равенство, братство… А то, что творится сейчас, больше напоминает мне инквизицию. Едва приехал этот Саррат, из ящиков префектуры сразу же выгребли доносы. Соседка пишет на соседку, поскольку ее муж положил на ту глаз. Должник на кредитора. Брат на брата, из-за того, что он второй в очереди на наследство. Баба на молодую вдову, потому что ей завидно. А вам придется их казнить. У вас репутация справедливого человека, к тому же каким-то сверхъестественным образом распознающего истину. Что вы станете делать?
– Я палач, а не судья, доктор. Нет смысла искать у меня справедливости или милосердия. А теперь, с вашего позволения, я хотел бы пойти спать. Мне еще нужно поговорить с плотником…
– Умоляю, посидите еще. Я неудачно начал разговор. Вы ведь считаете меня провокатором? Да сядьте же! Мэтр, послушайте меня. Вы слыхали о Звере из Шаверона?
– Слышал, и что с того? Кто о нем не слышал?
– Он один из тех двенадцати. И именно благодаря мне его схватили. Если кто и заслужил встречи с вами, то именно он. Я хочу, чтобы вы его увидели. Но сперва прошу поехать завтра вместе со мной в его замок.
– А это еще зачем?
– Взгляните на то, что я там нашел. Помогите мне понять.
– Что вы хотите понять?
– Природу зла.
– Люди злы по своей природе, доктор. Мне незачем осматривать замок какого-то сумасшедшего барона, чтобы это знать. Ничего в них нет, кроме желания получить удовольствие. Ничего, кроме инстинкта. Они любят детей, поскольку любят собственные к ним чувства. Свою собственность. Когда они оплакивают чью-то смерть, то оплакивают только себя. Люди – единственные животные, способные на бескорыстную подлость, каковую они объясняют некими высшими целями. Вы спрашиваете меня, как так получается, что один, по вашему мнению, заслуживает смерти, а я казню двенадцать? А я вам отвечу, что никто из них не заслуживает того, чтобы жить. Этот ваш барон убивал девок ради забавы, но остальные наверняка поступили бы так же, если бы придумали в достаточной степени подходящую причину. Ему по крайней мере хватало смелости заниматься этим из прихоти. Вы сами говорили, что на них донесли близкие. Соседи, родственники. По сути, они их убили. Из мести, зависти или жадности. А чем от этого Зверя отличается хотя бы прокурор Саррат? Они просто убивают моими руками – вот и вся разница. Впрочем, я наверняка убил больше людей, чем он. И никто не назовет меня зверем. Почему? Потому, что я делаю это на рыночной площади и предварительно подписываю какие-то бумаги? Отменный паштет, доктор. Почему вы не едите?
– Вы не верите в прогресс?
– Опасный вопрос, доктор. Но на самом деле я убиваю вполне прогрессивно. Мою машину изобрел гуманист. Врач, который хотел, чтобы казни были гуманными и быстрыми. Впрочем, он верно поступил, поскольку пару лет назад его объявили английским шпионом и он сам испытал ее на себе. Но если бы не доктор Гильотен, я казнил бы топором. Немцы по-прежнему так поступают, и тоже неплохо выходит.
– И тем не менее это прогресс. Одно мгновение – и…
– Головы какое-то время живут в корзине, доктор.
– Я вам не верю. Доктор Вильер доказал…
– Они грызут корзины, и в конце концов те приходится выбрасывать. Это все, что я могу вам сказать.
– Чушь. Рассечение спинного мозга…
– И тем не менее. Грызут.
Доктор Лакруа с сомнением покачал головой и выпил вина. Придвинув к себе подсвечник, Дурвиль закурил сигару.
– И все же прошу вас о помощи. Это не отнимет много времени. Поедемте со мной в замок. Мне нужно кое о чем вас спросить. Я действительно прошу вас оказать мне эту честь.
– Хорошо.
– Значит, завтра на рассвете? Я приведу лошадей.

* * *

Дурвиль еще долго сидел один в корчме «Под танцующим каплуном», глядя, как пламя свечи отражается в зеленоватом толстом стекле бокала. За соседними столами сидели крестьяне, торговцы и горожане. Раскрасневшиеся налитые рожи, широкие носы картошкой, маленькие свиные глазки. Люди… Они радовались предстоящей казни. Как и везде. Какая-то толстая баба в расшнурованной рубашке орала во все горло, как та «блудница и потаскуха Канарден обмочится при одном только виде эшафота». Он смотрел на щербатые пеньки зубов, язвы и прыщи на грязной коже, слушал оглушительный хохот и унылые шутки. Он видел, как они грызут лук, как раздирают курицу, как красное вино течет по подбородкам. Совсем как кровь. Такие же по-лягушачьи полуоткрытые рты, такие же пустые закатившиеся глаза под полуприкрытыми веками. Будто у жертв Луазетты.
Будто головы, которые живут в корзине.
Ему незачем было идти наверх. Там его могло встретить лишь полное презрения и боли молчание в тишине душной комнатки. И потому он сидел один.
Как и всю жизнь. Он тосковал по Луазетте.
Сперва он видел ее только во снах. Уже много лет. Чаще всего за несколько дней до казни. Девушку с по-рыбьи белой кожей и кудрявыми волосами, одетую лишь во фригийский чепец и драную юбку, со смехом танцевавшую на эшафоте. Пока однажды наконец не встретил ее.
Это было еще до революции. Тогда он убивал воров, убийц, разбойников. Топор, кол, петля – старые добрые методы. И у него был дар. Он видел преступления во сне, а иногда наяву. Приходя ночью в обществе префекта и двоих охранников в камеру, он молча смотрел узнику в глаза. Помнил доносившийся откуда-то запах яблок, который не чувствовал больше никто, заглушавший вонь тюремной затхлости, плесени, испражнений и гнилой соломы. А потом перед ним возникали образы. Полные ужаса глаза, разинутый в немом крике рот, развевающиеся юбки и сверкающие пятки женщины, убегающей сквозь заросли лишенных листьев кустов. Заполненный кровью таз в мерцающем свете коптилки или парикмахерская бритва в его собственных окровавленных пальцах. Он чувствовал то же, что и они, – их гнев, ярость, жажду и похоть, пылавшие в нем подобно пламени. Он убивал вместе с ними.
А иногда он знал, что все было совершенно иначе. Он ощущал запах их мелочной подлости, трусости и коварства, но не видел ни убийства, ни чего-либо еще, за что им предстояло лишиться головы. Тогда он поворачивался и уходил, а выйдя, говорил префекту: «В нем нет той вины. Он мне не принадлежит. Сами его казните». И тогда мудрый судья Фульке выносил оправдательный приговор. Палач приходил в себя и еще несколько дней чувствовал жуткий привкус прикосновения к чужой душе – кислый, вонючий и отвратительный, будто старый рассол.
Зато Корвиньяк славился самым справедливым судом в окрестностях.
А потом рухнула Бастилия. Год спустя вышел декрет Конституционного Собрания, и Дурвиль построил свою собственную «национальную бритву», одну из лучших в стране. Складную, большую, сделанную из лучшей древесины, покрашенную в красный цвет и покрытую воском. С лезвием, за которым он поехал аж в Каркассон.
Девушку поймали с поличным. Обычная продажная бродяжка. Какой-то торговец подвез ее в своей повозке и за полсолида совокупился с ней в лесу на кипах шелка, а она потом всадила ему складной испанский нож в брюхо и забрала восемь ливров серебром и медью, которые были у него при себе. И еще она забрала его ногу, которую зажарила на костре.
– Я была голодна, – смеясь, сообщила она судье. – А ему она все равно уже не требовалась.
Кто-то ошеломленно спросил, почему она не убила и не съела хотя бы лошадь, на что она ответила, что ей стало жаль бедное животное.
Собственно, Дурвиль сам не знал, зачем пошел к ней в камеру. Все было ясно. И все же ему хотелось понять. Он пошел один – и, остолбенев, увидел перед собой девушку из своих снов. А она, увидев его, сбросила драную рубашку и привлекла к себе.
Он овладел ею в подвале, на куче гнилой соломы, среди бегающих во мраке крыс и звуков капающей с потолка воды. В свете мерцающего в зарешеченной нише пламени сальной плошки. Среди тошнотворного запаха яблок. И все время смотрел ей в глаза.
Луазетта…
Он увидел, что хотел, и понял. Он убивал вместе с ней. Смотрел в гаснущие, полные ужаса глаза мужчин, женщин и детей. Стариков, девушек и священников. Он видел брызги крови и пламя пожаров, но не чувствовал ничего, кроме дико пылающей жизни. Никакого лицемерия или корысти, никакой трусости или лжи. Подобно волчице, она руководствовалась лишь прихотью и инстинктом. Если ей чего-то хотелось, она это забирала. Когда у нее возникало желание, она раздвигала ноги. Когда была голодна – ела. Чью-нибудь курицу, корову или ребенка. Если кто-то вставал на ее пути, она вынимала из-за пазухи свой испанский нож и убивала. Быстро и жестоко. Как змея.
Она раздирала ему спину поломанными ногтями, яростно двигая бедрами, и стонала прямо в ухо: «Я голодна! Голодна!»
И все это время в ней пылало яркое и гудящее пламя жизни.
Он погасил это пламя на следующий день, на восходе солнца, опустив на стройную шею девушки весившее полцентнера лезвие. Когда ее голова уже лежала на подпорке, он увидел, как она сладострастно вывалила перед ним язык.
А потом он уже не мог от нее освободиться. Сперва она появлялась только в снах. Потом уже всегда, как только он закрывал глаза. Он видел ее так, будто кто-то нарисовал изнутри на его веках ее миниатюрные изображения. Он видел ее каждый раз, когда приближался к своей машине. Она была там. Сидела в окрашенной, покрытой воском древесине, в стальном лезвии. Касаясь колонн, Дурвиль ощущал, будто проводит пальцами по ее шелковистому бедру.
Когда у него не было работы, он чувствовал себя все хуже, будто больной. Она появлялась каждую ночь и кричала: «Я голодна!» Танцевала перед ним, доводя до безумия. Лишь напившись крови, подпускала его к себе.
Только один раз.
Тогда он понял, что она становится все могущественнее. Где бы ни выставляли «красный театр», появлялась Луазетта в своем красном чепце, крича вместе с толпой. Машина была для нее чем-то вроде ворот. Революция убрала Бога, мораль и все тормоза, дав ей место. Террор пробудил ее. Теперь Луазетта правила не только несчастным Дурвилем. Она правила Францией. И хотела править миром.
И ничего поделать с этим он не мог.
Палач тосковал.
Вокруг слышались разговоры о казни.
– Вроде как тело после еще живет.
– А как же еще, кум? Как зарежешь курицу, так она ведь бегает. Так и они бы бегали, если бы мэтр их не пристегивал.
– Может, так бы и стоило? Вот бы смеху было! Поглядеть, как преподобный Дюллак носится по рынку без башки!
Все захохотали.
– А мэтр уже приехал?
– А как же еще, если машина уже на рынке?
– Будто не знаете, что он сам тут в корчме сидит!
– Как это? В нашем «Каплуне»? Тьфу!
– Тише, кум, а то он услышит. Страшный он человек. Говорят, как на кого-то взгляд уставит, то все о нем знает.
– Но чтобы сам среди людей сидел – такого раньше не бывало! Тьфу! Я тут ничего больше есть не стану. Может, он своими кровавыми лапами стол трогал.
– Пошли отсюда, парни. В «Рыжего козла» пойдем.
Дурвиль допил остатки вина и отправился спать без ужина. В корчме все равно почти не было никакой еды. Война.

* * *

Доктор прибыл, как и обещал, на рассвете. Дурвиль сидел внизу в корчме и ел хлеб, размоченный в жидком кофе. Сытный военный завтрак патриотичного француза, рекомендованный Комитетом. Яиц и молока в любом случае не было.
– Зачем вам пистолеты?
– На всякий случай. Собственно, для успокоения души.
– Не понимаю – там что, нет жандармов?
– Есть, конечно. Пистолеты я беру для себя, чтобы увереннее себя чувствовать. Увидите.
На улице уже стояли лошади, которых держал в поводу подручный. Небо все еще было серым, моросил дождик. Дул несносный западный ветер. Дурвиль закутался в дорожный плащ, и они двинулись в путь.
Из города выехали по проторённому тракту, ведущему в холмы. Вокруг в сером тумане тянулись буро-зеленые пастбища. На мокрых деревьях каркали вороны.
– Началось еще давно, во времена правления Луи. Сперва только крестьяне поговаривали, будто в этих лесах обитает злодей. Иногда пропадали дети, потом девки. Сначала одна-две за год. Крестьяне что-то бормотали о дьяволе, а мы о волках, цыганах и разбойниках. Рассказывали, будто злодей ездит в карете по лесным дорогам, а если его встретит девушка, он накладывает на нее заклятие, и она становится странной, будто душевнобольной, а потом уходит невесть куда и больше не возвращается. Потом был перерыв на пару лет, и наступило спокойствие. Теперь-то легко смекнуть, что дьявол, то есть молодой господин Кольер де Шаверон, развлекался тогда за морями. Он много путешествовал. Перед са́мой революцией вернулся, и все началось снова, но уже всерьез. Окрестности охватил страх. Начали пропадать путники, молодые девушки и женщины, одна за другой. Зверя то и дело видели то в черной повозке, запряженной парой лошадей, то ехавшим в одиночестве верхом, в черной одежде и алом плаще. И никто никогда не видел его лица. Вернее, видели многие, только каждый раз другое. Лишь позже я сообразил, что речь идет о венецианских масках. Знаете, как выглядят такие маски? А в глазах крестьянина, который никогда ничего подобного не видал?
Жандармы прочесывали леса и деревни, но он никак им не попадался. Тем временем баронет, только что ставший хозяином здешних земель, кутил напропалую, устраивая балы и приемы, и именно во время маскарада я увидел его в алом плаще, венецианской маске и треугольной шляпе. И тогда все понял. Мало кто слушал крестьян, но я – да, поскольку ходил их лечить. Баронет был богат, многие ездили к нему в гости. Сами знаете, какие тогда были забавы и что там творилось. Потом пришла революция, и друзья господина де Шаверона один за другим оказались в тюрьме или на эшафоте. Двоих казнили в Лионе, а одного в самом Париже. Но не баронета. Он тогда был первым революционером. Жирондистом. Другом самого Дантона. Ездил в Париж, спорил с Маратом. Полагаю, впрочем, именно де Шаверон его и заколол. Я тем временем записывал показания, думал и собирал улики. Отчасти от скуки, а отчасти ради эксперимента. Мне хотелось попробовать новый метод логических умозаключений. Вот я и развлекался. Выслеживал легендарного Зверя. Рисовал портреты дьявола под диктовку крестьян. А потом взглянул на самые лучшие и остолбенел. Получился сам баронет во время своего маскарада.
Как-то раз я взял карту и обозначил все места, где пропали очередные жертвы – те, о которых было известно точное место пропажи. Их было множество, целая туманность. Но все они находились внутри большого круга миль в пять. Потом я взял циркуль и линейку и посчитал, где у него центр. И тот оказался в замке. В замке Шаверон. А вот и он. – Доктор остановил лошадь.
Замок стоял на пологом холме, возвышался над пастбищами, окруженный небольшими серыми скалами. Он был стар. Очень стар. Его много раз перестраивали в соответствии с очередной модой, но под всеми современными фавнами, дриадами и колоннами еще можно было разглядеть мрачную глыбу из отесанного камня и восьмиугольную башню, торчавшую над окрестностями будто каменный палец. Столь же стара была и оборонительная стена, хотя она успела обрасти вьющимися розами, а ее вершину отделали современными волнообразными зубцами.
У ворот стояли несколько жандармов. Спрыгнув с седла, доктор бесцеремонно бросил поводья одному из них. Дурвиль потянулся, чувствуя боль в крестце, и тоже спешился.
– Кто-нибудь входил внутрь? – строго спросил Лакруа.
– Тот молодой лейтенант, – неуверенно ответил сержант. – Я ему говорил, что господин доктор запретил. Теперь он блюет у стены.
Расстегнув сумку, доктор порылся в ней и протянул коннетаблю флакончик.
– Дайте ему понюхать, но не подносите близко к лицу. Пусть слегка очухается. Потом пусть придет ко мне. Дам ему глоток рома с опиумом.
Они вошли во внутренний двор.
– Я сумел добиться ареста Зверя лишь потому, что начались процессы жирондистов. Но до меня уже доходили слухи, будто он успел найти могущественных друзей среди якобинцев. Сейчас наверняка окажется, что он невиновен. Вам стоило видеть, как извивался Саррат. То был единственный случай, когда у прокурора имелись сомнения. Его убедил лишь народ, пришедший с вилами к мэрии.
– У него есть время до завтрашнего рассвета, – сухо заметил Дурвиль, подтягивая чулок.
Внутри замок выглядел как любое родовое имение. Полы, портьеры, вазы и белая с золотом мебель. Стулья. Множество стульев. Портреты.
За фортепьяно кто-то сидел.
Положив фуражку на крышку инструмента, лейтенант жандармерии бренчал одним пальцем какую-то монотонную грустную детскую мелодию. Подойдя ближе, они увидели, что глаза его полны слез.
Они шли по винтовой лестнице в старой части замка, уходившей куда-то в глубь земли. Вокруг все было разукрашено изящными арками, обросшими башенками и пинаклями, розетками и языками пламени. Очень старыми.
– Тут полно коридоров, – объяснил шедший впереди доктор. – У меня не сходилось – форма здания предполагала больше помещений, чем можно найти внутри. Мы на месте.
«На месте» означало нишу в повороте коридора, ведшего из ниоткуда в никуда. В нише стояла статуя рыцаря в полных доспехах, державшего два скрещенных меча.
Поместив свечу в настенный подсвечник, доктор вставил три пальца правой руки в треугольную розетку на стене. Раздался металлический треск.
– Мэтр, видите ту горгулью? Возьмите ее за голову и потяните как следует на себя.
Дурвиль послушался. В ответ снова раздался лязг старого засорившегося механизма.
– Теперь нужно повернуть нишу с рыцарем, и можно пройти, – сообщил проводник.
Ниша оказалась цилиндром, который, по мнению Дурвиля, вращался на железной оси, поскольку с легкостью поворачивался.
– Чувствуете?
– Затхлая кровь, трупный запах, розовая вода и ладан, – перечислил Дурвиль. – Даже мертвец бы почувствовал.
– Хотите платок на лицо?
– Шутить изволите, доктор? Какой бы из меня был палач, если бы я боялся вони? Моя профессия смердит хуже, чем занятие гробовщика. Куда мы идем? Это какая-то часовня?
– Да. Старая часовня. Мы входим по тайному проходу через боковой неф, поскольку главный вход замурован. Столь тщательно, что даже следов не увидеть. Когда-то давно замок принадлежал старинной еретической секте – альбигойцам. Не знаю, были ли у них какие-то часовни, но это помещение с тех времен. Потом им владели тамплиеры. Позже тут находилась родовая часовня Кольеров де Шаверон, а теперь вот это.
Высокий главный неф, окруженный колоннадой, наводил на мысль о церкви. Там даже стоял алтарь, но на этом сходство заканчивалось. Ни в одной церкви не украсили бы стены столь развратными скульптурами, пол не покрывали бы каббалистические круги, и крест не висел бы вверх ногами. На полке за алтарем, на серебряной с изумрудами подставке, стояла отрезанная голова, выглядевшая совершенно свежей и снабженная надписью «Caput XVII».
– Под нами подземелья, в которых я нашел останки сорока женщин. Часть из них была распята. От части остались только кости. Клочья, куски. Не знаю, каким образом. Видите, мэтр, этот алтарь? Обратите внимание на канавки, ведущие к бассейну в полу, на кольца по краям, на выдолбленные посередине очертания. Вам это о чем-нибудь говорит?
– Это было пыточное ложе, а никакой не алтарь, – глухо проговорил Дурвиль. – По этим канавкам стекала кровь. Ее собирали в том бассейне и что-то с ней делали. – Он понюхал сделанный из нижней половины черепа кубок. – Ее пили. В числе прочего. Может, и купались?
– Господин барон играл тут в некую секту, – сказал врач. – Кровавые жертвы, оскверненное распятие, знаки. Поклонники адского пламени и прочая чушь. Я много раз сталкивался с подобным, но по большей части речь шла лишь о глупой забаве, поводе для разнузданной оргии. Здесь, однако, было по-другому. И господин баронет, похоже, развлекался один. Прошу вас, пройдемте дальше. Я не это хотел вам показать.
Он поднял свечу и двинулся в глубь помещения, стуча каблуками. Дурвиль пошел за ним.
– У него были обширные интересы, – язвительно заметил врач. – Не только «религия», но также и «искусство». Взгляните. Вот Мадонна с младенцем, но грудь матери вскрыта и она кормит собственным сердцем, видите? Прекрасная метафора материнства. Вот, как я понимаю, апофеоз девичьей невинности. Довольно-таки непристойно, учитывая, где он поместил челюсти с зубами. А это сельская пастушка. Есть и Афина, и крылатая Ника. Прошу обратить внимание на крылья. Они сделаны из легочной ткани. Изобретательно, не так ли? Тут их намного больше. Как в Лувре.
Дурвилю сперва показалось, будто он действительно видит перед собой скульптуры. Он осторожно постучал по одному из мнимых изваяний.
– Не знаю точно, как он это делал, – продолжал доктор. – Тут какие-то ванны, видите? Внутри, в тех стеклянных баллонах, нечто прозрачное, как вода, но оно застывает будто смола. Он вымачивал трупы, потом придавал им форму, резал, сшивал, извлекал органы. А эта его стеклянная вода постепенно застывала, и возникали скульптуры. Если бы подобное изобрел некто, кому не чужд гуманизм, оно могло бы оказаться весьма полезным. Его можно было бы использовать для естественно-научных или медицинских исследований. Можно было бы консервировать образцы. Но эта тайна погибнет вместе с ним. Я к этому даже не притронусь.
Дурвиль молча смотрел на двенадцатилетнюю пастушку, закутанную в пеплум и держащую на ладони собственные глаза, и чувствовал, как у него невольно сжимаются зубы.
– А теперь «наука», – сухо сообщил Лакруа. – Для меня это оказалось больнее всего. Религиозный человек воспримет подобное как издевательство над его собственными чувствами и верой. Художник – над собственным искусством. Вы же, мэтр, найдете здесь собственное ремесло, превращенное в жестокую игрушку. Я лично увидел насмешку над ученостью.
Толкнув большие, покрытые резьбой двери, он вошел в очередное помещение, а затем прошел вдоль стен, зажигая свечи.
– Он исследовал человеческую природу, – сказал врач. – Со знанием дела. При помощи экспериментов. Он вел записи, хотя я их пока что внимательно не читал. И так уже с тех пор, когда я вошел сюда в первый раз, мне приходится ежедневно принимать сорок капель опиумной настойки. То, что вы здесь видите, – научные препараты. Каталогизированные, описанные и законсервированные в склянках. Я держу в таких лягушек и ящериц, он же держал детей. Вот здесь глаза. А в этих витринах вовсе не бабочки. Это уши. Он искал закономерности, будто классифицируя виды. Впрочем, все это мелочи. Однако назначение этих устройств мне непонятно. Подозреваю, что вы сумеете объяснить.
Дурвиль разглядывал машины, обходя помещение. Иногда шевелил тот или иной рычаг, глядя на веревки и блоки под потолком.
– Пропадали только девушки и дети?
– Нет. Иногда молодые матери, даже с несколькими детьми, братья и сестры, как-то раз парень с девушкой, четверо мужчин в расцвете сил, дважды вместе с детьми. Бывало, что пропадали и старухи.
– Видите это устройство? Это виселица с двумя перекладинами, довольно садистская, судя по узлу на веревке. К тому же люк открывается медленно. Она не сворачивает шею, а душит. Но не в том дело. В этой клетке он мог запереть мать, а на эшафот ставил ее детей. Видите тот рычаг? Либо один люк, либо другой, либо оба. Он приказывал ей выбирать, кто из детей погибнет, а кто, возможно, уцелеет. Ждать она не могла, поскольку здесь пересыпался песок. Когда он заканчивался, открывались оба люка. Она могла заблокировать только один. Или – взгляните, как высоко находится петля. Сюда ставили человека, а на его плечах второго. Когда первый падал или просто шевелился, второй, наверняка его близкий, которого он держал на плечах, повисал в петле. А не пошевелиться рано или поздно бедняга не мог, поскольку стоял вот на этих шипах. Как вы сказали, злодей исследовал человеческую природу. Характер и силу чувств – любви, преданности. Классика. Объяснить? Вот, к примеру, «журавль». Обычные колодки и кандалы, но стоит заковать в них человека, и он вскоре начнет страдать страшными судорогами мышц. А это испанский сапог, но очень маленький. И все эти клетки. Они стоят тут для того, чтобы жертвам приходилось смотреть на мучения своих близких.
– Он занимался также вивисекцией, – сказал Лакруа. – И все записывал. Натуралист. Я видел более чем достаточно.
– Что вы станете со всем этим делать?
– Я уже говорил с префектом. Часть жертв мы отдадим родственникам и организуем похороны. Что касается превращенных в скульптуры… Мы пригласим священника, который проведет необходимые обряды, тайно их где-нибудь похороним, а потом взорвем этот замок целиком.
– Священник? Обряды? Вы стали верующим, доктор?
– Не знаю, начал ли я верить в Бога. Зато в дьявола уж точно.

* * *

Они сидели в придорожной корчме, вдали от остальных, будто двое заговорщиков. Дурвиль смотрел на свои руки и молчал. Доктор так же безмолвно пил вино, в которое добавил полтора десятка капель из маленького флакона.
– Вы даже не представляете, о чем просите, сир.
– Не хотите понять?
– Он ничего мне не будет объяснять, доктор. Я это почувствую. Хоть я и принадлежу к числу добропорядочных людей, в его шкуре я не желаю оказаться даже на одно мгновение.
– Значит, вы уже не считаете, что все люди злы? Какая разница – тот или другой?
– Скажем так – моя убежденность, что я уже все повидал, несколько поколебалась. Я верю в то, во что верю, но, доктор, я тоже человек. Вы верите, что прогресс пробудит в людях добро, я – что люди по своей природе злы. И тем не менее оба мы вышли оттуда в ужасе.
– Потому что увидели чистое зло. То, в которое мы якобы оба не верим, только каждый по-своему. Вы в самом деле сможете и дальше приравнять любую человеческую слабость к тому, что увидели сегодня?
– Я увидел только одно: во что не верил до сих пор. Кровь на тех высоких эшафотах. Обреченные стояли там намного дольше, чем в человеческих силах, доктор. Они знали, что смерть принесет им облегчение, и тем не менее продолжали стоять. Без конца.

* * *

Во время монтажа машины собралась такая толпа, что эшафот пришлось окружить жандармами. Дурвиль вместе с Барнабе и Луи могли собрать Луазетту за полчаса. Они работали медленно, методично и тщательно. Клинья попадали, куда нужно, распорки идеально вписывались на свои места. Они установили грузило, подвешенное на двух веревках, Дурвиль лично смазал маслом замки, затем все вместе подняли и поставили стойки высотой в три сажени. На каждое действие толпа реагировала ропотом или возгласами. Когда они открыли ящик и извлекли из стружек треугольное лезвие, покоившееся на обитых сукном держателях, раздались овации.
Дурвиль проверил водяным уровнем, что постамент стоит идеально ровно, и, нахмурившись, велел слегка подкрутить одну сторону машины, затем с помощью строительного отвеса убедился, что столбы стоят идеально прямо. Доска плавно вставала вертикально и опускалась на ложе, попадая точно между стойками. Блоки подставки поднимались и опускались, не заедая.
– У замков морской узел, у рычага двойной, – строго напомнил он Барнабе.
Они поставили первую корзину и сняли крышку.
– Не жалей опилок, – сказал Дурвиль. – Сыпь также вокруг основания. Мы казним целую дюжину. Будет скользко.
Они подготовили остальные корзины и ведра с водой для мытья Луазетты.
А затем несколькими оборотами колеса подняли лезвие на самый верх, пока не послышался двойной щелчок ригелей. Толпа замерла в ожидании. Барнабе проверил и смазал направляющие в полной тишине, нарушаемой лишь карканьем ворон. Он выпрямился, и Дурвиль освободил замки. Лезвие с грохотом устремилось вниз, остановившись на набитых щетиной амортизаторах, покрытых буйволиной кожей.
Все было готово.
Толпа взревела, а Дурвилю показалось, будто он слышит лишь вопль Луазетты: «Я голодна!»

* * *

Зверя из Шаверона держали в отдельной камере в конце коридора. Они шли втроем – Дурвиль, доктор и охранник в короткой суконной куртке, со связкой ключей на поясе.
– Там к нему преподобный кюре зашел. Будто этот дьявол нуждается в последней услуге. Я ему говорил, пусть рядом встанет хотя бы коннетабль с палашом, а он – нет и нет.
Дверь внезапно с грохотом распахнулась, и наружу вывалился кюре, худой старик.
За ним вылетело распятие, ударившись о стену.
– Я же говорил – не возлагай на то надежды, ибо оно слишком молодо! – крикнул кто-то из камеры.
Схватившись за голову, кюре двинулся вперед, пошатываясь, будто пьяный или побитый. С его губ срывались лишь глухие протяжные рыдания. На лежащий на полу крест он даже не взглянул.
– Запомни – Санграаль! Святая кровь! – кричал де Шаверон.
– Негоже ведь так, – пробормотал охранник, поднимая крест, но преподобного в коридоре уже не было. – Пресвятая дева! – простонал он. – Да кюре весь поседел. В один миг.
– Может, вам все же не стоит входить? – заметил Лакруа.
– Ничего не поделаешь. Теперь мне уже самому любопытно.
– Если что, стучите в дверь. Будем ждать. – Врач достал пистолет и проверил заряд.
За Дурвилем закрылась дверь.
Когда глаза его привыкли к полумраку, он увидел сидевшего на полу мужчину, руки которого сковала прикрепленная к стене цепь. Подробностей видно не было – лишь темное пятно и светящиеся как у кота глаза.
– Сегодня прямо хоровод гостей. Сперва кюре, а теперь кто? Увы, ничего не могу предложить, кроме этой воды из кувшина. Отличный урожай, воистину. Погоди-ка, друг… что-то ты знакомо пахнешь. Уж не палач ли ты? Тот самый мэтр из Корвиньяка, о котором все болтают? Ну, с тобой хотя бы есть о чем поговорить, не как с этим попом. У нас, по крайней мере, есть общие интересы. Только ты убиваешь этих червяков бездумно, а я это делаю ради науки. И удовольствия. Ага! У нас есть еще кое-что общее, – добавил барон. – Одна любовница. Наша сладенькая! Воистину, это сближает людей! Только с Луазеттой завтра воссоединюсь я, а не ты, мой дорогой. Ничего не поделаешь, она выбрала лучшего.
Дурвиль молча шагнул вперед и посмотрел узнику в глаза, чувствуя, как тесную камеру заполняет сладкий насыщенный запах яблок.

* * *

– Что с вами? Дурвиль? Дайте воды!
– Он жив?
– Не знаю, перестаньте толпиться. Воздуха! Вынесите его на воздух!
«Со мной все в порядке», – хотел сказать Дурвиль, но отчего-то не мог. Он чувствовал себя старым. Очень старым. Как те каменные плиты, на которые потоками лилась кровь в древнеримском Большом цирке. Как пики, которыми пронзали гугенотов при свете факелов. Как стены Мастабы, с которых падали еврейские воины, сталкиваемые ровными рядами копий Молниеносного легиона. Как пирамиды отрубленных голов, с которых жрецы Аль-Мансура взывали на закате к своему богу. Как Луазетта, которая везде танцевала на трупах и в струях крови. Везде, где шла резня. Она была очень стара. Время ее когда-то уже прошло, но должно было прийти снова. Луазетта ждала. Она была голодна. А через другие моря крови к ней спешил ее возлюбленный, который начинал, стоя у ее трона. Рогатый бог охоты. Они искали друг друга.
Едкий запах аммиака ударил прямо в ноздри и глаза. Глаза, которые за одно мгновение увидели больше крови, пожаров и смертей, чем кто-либо видел за всю жизнь. Дурвиль очнулся.
Собравшись с духом, вытер сочащуюся из носа кровь.
– Вина… дайте вина.

* * *

Они сидели в «Толстой гусыне», Дурвиль тупо смотрел, как доктор заботливо отмеряет ему мутные белесые капли в рюмку с ромом. Дрожащими пальцами он достал из кармана портсигар.
– Что там случилось? – спросил Лакруа.
– Прежде всего – сколько я там пробыл? Сколько оставалось до рассвета?
– Рассвета? Даже минуты не прошло! Он с вами говорил?
– Это не так… Я вижу… образы.
– И что вы видели?
Молча покачав головой, Дурвиль залпом выпил ром со странной, незнакомо пахнущей добавкой.
– Скажите мне только одно. Кто это чудовище?
– Вы мне не поверите. Я бы сказал, что дьявол, но на самом деле даже не знаю кто.
Доктор похлопал его по плечу.
– Смелее, мэтр. Завтра вы его казните, и все закончится.
– Нет, – ответил Дурвиль. – Не закончится. Он будет лишь переноситься с места на место. А когда я его казню, доктор, он станет еще сильнее.
Лакруа пристально посмотрел на него.
– Вы слишком переволновались. Вам определенно нужно прилечь.
Дурвиль схватил врача за сюртук.
– Я видел, что наступит потом, доктор! Я видел людей в полосатых рубахах, которых убивали дымом! Железные тернии! Я видел мушкеты величиной с ладонь, которые не нужно заряжать! Я видел корабли среди туч, изрыгающие огонь! Людей, которых грудами швыряли во рвы!
– Допейте опиум, прошу вас. Это вас успокоит.
По лицу палача текли слезы.
– Луазетта ушла… Моя Луазетта.

* * *

К утру дождь полностью прекратился. Толпа на Лазурной площади собралась уже к благодарственной молитве, а к заутрене яблоку негде было упасть. От эшафота ее отгораживала шеренга солдат с примкнутыми штыками, в высоких фуражках, украшенных республиканскими котильонами. Продавали горячие каштаны, печеную картошку и фрукты в сахаре. Карманники трудились уже с ночи.
Стоявший на эшафоте Дурвиль выглядел совершенно спокойно. Он надел свой обычный костюм – короткий жакет, панталоны, рубашку, фригийский чепец и чулки. Всё – предписанного древним, уже забытым законом цвета бычьей крови. Молча сжимая в зубах трубку, он смотрел на вглядывавшиеся в него лица, будто кого-то искал. Барнабе и Луи были одеты в черное, не считая обычных белых рубашек. Они ждали.
Когда подъехали повозки, толпа уже устала и начинала проявлять нетерпение. Послышались крики и свист зевак, но при виде повозок все быстро успокоились.
Потом было как всегда.
Некоторые изо всех сил держались отважно, но при виде уходящей в небо, сверкающей красным машины и синего лезвия в одно мгновение впадали в панику. Приходилось тащить их по ступеням эшафота, пинающихся и вырывающихся, будто перепуганные животные. Грохот барабанов и рев толпы заглушали их крики и мольбы о помощи.
Дурвиль работал как на молотилке или на мельнице. Несколько действий. Помощники при эшафоте принимали приговоренного у солдат, Луи толкал его на доску, Барнабе застегивал ремни, доска опускалась на петлях, падал блок подпорки, Луи уже ждал у корзины, придерживая осужденного за уши. Дурвиль во внезапной тишине освобождал замки. Визг, грохот, мягкий пустой звук падающей в корзину головы. Раз, два, три.
Дурвиль ждал, пока Луи даст крови вылиться в опилки и подаст ему голову на короткой железной пике. Он обносил ее вокруг эшафота, показывая толпе, но смотрел только на лица.
Он искал Луазетту.
Следующий. Бывало по-разному. У некоторых отказывали ноги, некоторых тошнило, у некоторых не выдерживали мочевой пузырь или кишечник. Они плакали, лишались чувств или отважно маршировали, пытаясь до конца сохранить лицо. Дурвилю уже доводилось видеть тех, кто танцевал на эшафоте, истерически смеясь.
Лезвие возносилось к небу и мгновение спустя с грохотом падало. После поднятия лезвия Барнабе подставлял под желоб ведро, но эшафот и так уже был весь скользким от крови. К счастью, поручни все-таки сделали, поскольку ими то и дело приходилось пользоваться.
Все это время барон Кольер де Шаверон спокойно сидел в повозке и читал книгу.
Дурвиль работал с ничего не выражающим лицом. Как на молотилке или на мельнице.
И где-то на середине процесса высмотрел ее. Она стояла в толпе, в своем фригийском чепце, украшенном республиканской кокардой. Луазетта…
«Моя любимая…» Она не могла не прийти.
Она была голодна.
Повозка с гробами вернулась к эшафоту в третий раз, кровь уже текла потоком. А когда пришло время для последнего осужденного, Зверя из Шаверона, барон загнул угол страницы и закрыл свою книгу. Поднявшись на помост, вручил томик Дурвилю, который несколько раз перекинул его из руки в руку и наконец положил на забрызганные кровью доски.
Прежде чем барона пристегнули к доске, тот потянулся до хруста в суставах и улегся поудобнее.
Когда голова Зверя уже торчала в блоке, Дурвиль услышал, как тот шепчет: «Поцелуй меня, Луазетта», и дернул за освобождавшую замки веревку.
А потом, неся голову на пике, отчетливо видел, что веки барона дрожат, и на его губах медленно расцветает жуткая хищная усмешка.

* * *

Они уже основательно отъехали от города – повозка с Луазеттой, Дурвилем и обоими помощниками, коляска с молчащей, бледной, будто облатка, Жюстиной и маленьким Филиппом – когда их нагнал доктор.
– Слышали?! В Париже казнили Робеспьера! Теперь резня быстро закончится!
Дурвиль вынул трубку изо рта и впервые за два дня произнес:
– Не закончится. Она лишь перенесется в иное место. И этому никогда не будет конца.

* * *

Террор, однако, утих, и по возвращении в Корвиньяк для палача не осталось работы. Вместо того чтобы, как прежде, сидеть в корчме, охотиться или хотя бы пить, Дурвиль просиживал в саду и спал или смотрел на каменное здание, в котором спала Луазетта. Или сидел с черной книгой, которую получил от барона, погруженный в чтение, но никому ее не показывал. На упреки Жюстины он никак не реагировал, будто вообще ее не слышал. Ел мало и лишь по необходимости, бродил по окрестностям, заросший и грязный, и бормотал что-то себе под нос. Пил только воду с опиумом, и в бутылочке, которую пожертвовал ему Лакруа, хотя она и была солидных размеров, скоро могло показаться дно.
Он почти все время молчал, глядя вдаль, а если разговаривал, то чаще всего сам с собой.
Обычными его словами было: «Вернись, Луазетта».
А однажды Жюстина вышла на рассвете из дома и, остолбенев, увидела стоящую в их мощеном дворе машину, большую и сверкающую красным.
Что это никакой не ремонт и не очередная выходка ее безумного мужа, влюбленного в свою машину смерти, она поняла лишь тогда, когда он вырос за ее спиной и одним движением толкнул на доску, после чего затянул ремни. Жюстина Дурвиль почти сразу же перестала вырываться и начала читать «Аве Мария». Она едва дошла до середины, когда грузило лезвия ударилось об обитые воловьей кожей амортизаторы.
Дурвиль все убрал, ополоснул помост и булыжники двора несколькими ведрами воды. А потом оказалось, что ему нужна веревка подлиннее. Вернувшись ненадолго в дом, он принес шнур от занавески.
И когда голова его уже лежала на подпорке, он произнес лишь три слова, прежде чем освободить замки: «Поцелуй меня, Луазетта».

Деликатесы восточной кухни

Рафал опоздал на полдня. В два часа он вошел в кабинет Войтека и с порога объявил:
– Приглашаю тебя на обед в хорошее заведение.
Войтек положил карандаш, которым постукивал по зубам, и вытаращил глаза. Поступок его партнера был полностью аналогичен тому, как если бы сюда вошел архиепископ и сказал: «Идем потанцуем». Рафал никогда и ничего не ел в городе, а если выхода не оставалось, шел в «Макдоналдс». После тех лет, что он провел в молодости за мытьем посуды в десятках заграничных ресторанов, он испытывал отвращение ко всему, что не приготовил сам. Охотнее всего питался бы какими-нибудь упакованными в лабораторных условиях космическими пайками из тюбиков. В «Макдоналдсе», по его мнению, обстановка была хотя бы стерильной.
– И куда подевались все эти твои: «Я знаю, как они это готовят», или «Отравиться я и сам могу», или «Никто не будет плевать мне в суп»? Спасибо. На этот раз уже у меня нет аппетита.
– Я же сказал – приглашаю. А это значит, что у меня есть особый повод. Чем ты собрался заниматься? Сидеть и пялиться на телефон? Ждать чуда?
– Буду сидеть и наслаждаться отсутствием Графа, – мрачно ответил Войтек. – Все равно ничего в горло не полезет.
– Обед, которым я намерен тебя угостить, уж точно полезет.
В машине они, естественно, обсуждали своего третьего партнера, словно двое язвенников, описывающих друг другу очередные симптомы, или рассказывали полные бессильной ненависти анекдоты о юристах, что, собственно, было одно и то же. Когда они раскручивали фирму, оба располагали некоторым количеством денег и почти сверхъестественным талантом вести бизнес. Они понимали друг друга с полуслова и могли проехать через пол-Азии, чтобы за гроши купить нечто такое, что затем продавалось в Лондоне за тысячу фунтов. А потом оказалось, что хоть они оба виртуозы торговли и посредничества, но перед лицом бесчисленных правил, бухгалтерии, таблиц и бумажек беспомощны будто новорожденные щенята. В такой ситуации они решили принять в свой состав молодого способного юриста, которого оба хорошо знали и который производил достаточно приятное впечатление. Идея казалась им гениальной: Граф будет сидеть в офисе, а они тем временем продавать туркам чешское стекло, французам польскую страусятину, а тайцам янтарь. Но все закончилось иначе.
За три года Граф, прозванный так за свой снобизм и идиотский перстень-печатку на худом пальце, что несколько контрастировало с вполне рядовой фамилией Капустник, настолько обвел их вокруг пальца, что они практически сидели у него в кармане. Именно он говорил им, что делать, и забирал всю прибыль. Хуже того, от него невозможно было избавиться. Проделав несколько фокусов с предписаниями и бухгалтерией, Граф обзавелся таким компроматом на партнеров, что любой польский суд с радостью приговорил бы их к каторге, приказав выбросить ключ от кандалов.
Ходившая по кругу тема быстро себя исчерпала, и в машине воцарилась угрюмая тишина. Войтек, глядя на залитую весенним солнцем улицу, вспоминал прежние счастливые времена, когда они зарабатывали для себя, занимаясь диким бизнесом в стиле средневековых купцов – торговали, путешествовали, развлекались и богатели. Жизнь тогда была приключением, а теперь превратилась в мрачный серый кошмар.
– Куда ты меня тащишь на этот свой обед? – спросил в конце концов Войтек. – Тут нет никаких заведений.
– Есть, только без вывески, – ответил Рафал. – Спокойно. Любишь китайскую кухню?
– Ты – и китайская кухня? Уже больше не веришь, будто там подают кошек и голубей?
– Я лично убедился. Это не какой-то там ресторанчик с европейскими подделками или грязная будка на базаре. Это аутентичная китайская кухня. Тебе приготовят все, что угодно.
– То есть? Пиявок в сахаре? Столетние яйца?
– Увидишь.
Рафал припарковался у старого, ничем не выделяющегося каменного здания. Они прошли через бурый двор-колодец, где между окнами сушились какие-то тряпки.
А потом они спустились в подвал.
– Тут и впрямь все выглядит как в Пекине, – скептически заметил Войтек, шагая по заплеванному и потрескавшемуся цементному полу. – Что это все значит?
– Минуту. – Рафал постучал в дверь – железную, с отодвигающимся глазком, как в тюрьме.
Они вошли в извилистое помещение, залитое приглушенным светом увешанных кисточками красно-золотых ламп. Голые стены, местами украшенные безвкусными, нарисованными на шелке картинками. Аквариум с лениво плавающими карпами. Бетонный пол, на котором валялись окурки и обглоданные кости. Простые деревянные столы, заслоненные ширмами. В воздухе висел тяжелый запах приправ и соевого соуса. У стены за маленьким столиком сидел невероятно старый и сморщенный китаец в черном халате и небольшой шапочке, который испытующе смотрел на них узкими, будто бойницы в бункере, глазами.
Войтеку стало несколько не по себе. За занавеской из бусинок виднелась кухня. Над большими воками вздымались розовые языки подожженного спирта и клубы пара. Вокруг уставленного котелками длинного стола суетились явно аутентичные китайцы. Слышались ритмичные удары тесака и звенящая музыка из магнитофона. Все это напоминало скорее курильню опиума времен Боксерского восстания, чем ресторан. И тем не менее здесь были клиенты. Несколько азиатов в темных костюмах сидели с палочками в руках за круглым столом с вращающимся подносом, еще несколько человек прятались за столиками позади ширм.
Официантка выглядела словно из фильма с Джеки Чаном. Она была одета в красный, расшитый драконами халат, но каким-то чудом понимала по-польски. Рафал, который настолько терпеть не мог даже самые дорогие рестораны, что в отеле «Хилтон» собственноручно сооружал себе бутерброды, сидел как ни в чем не бывало, беседуя с согнувшейся в полупоклоне и сложившей руки выше колен китаянкой, и вообще чувствовал себя как дома. Для начала он заказал пиво.
Даже пиво у них тут было китайское – «Цзиньтао».
– Ты что, прошел полную смену личности? – спросил Войтек.
Его друг внезапно достал мобильник и уставился на экран.
– Черт. Извини. Сейчас вернусь.
Когда он вернулся, Войтек сидел с глуповатой усмешкой, ошеломленно глядя на надкушенную жареную креветку в руке.
– Слушай! – прошептал он. – Когда ты вышел, тот мужик, тот самый, с телевидения… Чего таращишься? Официантка пришла принять заказ. Ну и тот ей говорит, что хочет свою жену с грибами мунь. А его приятель говорит, что хочет сердце бывшего председателя в устричном соусе, представляешь? Я подумал, будто это они так шутят. Но за вон тем столиком – какие-то политики. Я узнаю` рожи по крайней мере двоих. Один, представляешь, хотел депутата Цимчака под кисло-сладким соусом, а второй – министра финансов с хрустящей корочкой. Что это вообще за хрень? Тут где-то скрытая камера?
Рафал наклонился к Войтеку и усмехнулся.
– Именно в том и фишка. У китайцев все носит мистический характер. Равновесие. Инь и янь, и все такое. Так что это своего рода китайская терапия. Можешь символически сожрать собственные проблемы. Если тебе что-то досаждает – ты это просто съедаешь – и дело с концом. Вон те каракули там на стене означают: «Приготовим всё!» Всё, понимаешь? Хоть рецессию, хоть депутата, хоть тещу. Это самое модное заведение в городе. Тут едят настоящие шишки! Ну как? Скушаем Графа?
Войтек рассмеялся:
– Почему бы и нет? Графа Капустника с капустой по-пекински?
В конце концов они заказали Графа по-сычуаньски и ребрышки Графа в чесночном соусе. Войтек попросил добавить приправы, заявив, что без дополнительных соусов этот мерзавец ему просто в горло не полезет.
Эксцентричная терапия, похоже, все же подействовала. Может, виной тому была попросту еда, действительно прекрасно приготовленная. С каждым куском Войтек чувствовал, что ему становится легче на душе. Ощущение затравленности и кошмарный страх перед шантажом начали уступать простому наслаждению, получаемому посредством вкусовых сосочков. Войтеку это настолько помогло, что он заказал еще печень Графа в устричном соусе.
И тут едва не подавился. Закашлявшись, выплюнул на тарелку перстень. Единственный в своем роде, исключительный и неповторимый перстень Графа, который ни с чем нельзя было спутать, точно так же, как разведчик в тылу врага не спутал бы ни с чем эмблему СС.
Если бы во рту у него оказалось что-нибудь другое, скажем, часы или запонка, он сразу же счел бы это изощренной шуткой друга. Но этот перстень Граф никогда не снимал. Он спал с ним и мылся под душем. Украсть у него перстень было попросту невозможно.
К тому же Рафал был худшим в мире актером.
Тем временем тот сидел белый как мел, глядя на перстень с не меньшим ошеломлением, чем Войтек. Он перестал есть и с усилием выплюнул в салфетку то, что было у него во рту. Оба взглянули на сидевшего у стены китайца, но лицо старика оставалось неподвижным и лишенным всяческого выражения будто маска.
За занавеской из бус двое поваров рубили тесаками солидных размеров мясную тушу.
Партнеры молчали.
После долгой паузы Рафал снова посмотрел Войтеку в глаза и повернул к себе поднос, беря палочки.
– Неплохо.
Войтек ухватил небольшой кусочек печени Графа в устричном соусе и тоже положил в рот.
– Остыло.
– Месть лучше всего на вкус, когда ее подают холодной. Не знал?

Farewell Blues

Петр 

Когда в последнее утро он открыл глаза, Солнце все еще светило. Это он проверил в первую очередь. Оно не могло добраться до его окна, выходившего в мерзкий, будто больной зуб, двор-колодец, однако небольшой квадрат неба наверху оставался голубым, утро обещало быть жарким, но, похоже, это была нормальная жара – обычный жаркий день исключительно солнечного лета. Во всяком случае, Солнце находилось на своем месте и пока не взорвалось.
Проверка поведения Солнца вошла у всех в привычку. Чем бы люди ни занимались, они то и дело машинально бросали взгляд вверх, хотели убедиться, что раскаленный желтый шар находится на своем месте. Почти каждый носил с собой закопченное стеклышко, кусок черной фотопленки или извлеченную из корпуса дискету. Картонные одноразовые очки с блестящими черными заслонками, обычно продававшиеся по случаю затмения, теперь расходились как горячие пирожки, так же как и маски для сварщиков. Взгляд на Солнце успокаивал и придавал сил, чтобы прожить очередной день в Этой Стране.
Так было с того дня, когда заговорили младенцы.
Все, даже новорожденные. Некоторым в тот день исполнилась всего пара часов от роду, другим – несколько месяцев – в любом случае слишком мало, чтобы издавать сколько-нибудь членораздельные звуки. Они заговорили одновременно – в больницах, колясках и кроватках – страшными визгливыми голосами, издаваемыми мягкими недоразвитыми гортанями и несформировавшимися до конца голосовыми связками.
– Мы заберем вас отсюда, – сказали младенцы ошеломленным родителям, бабушкам и теткам. – Мы прибыли, чтобы дать вам новый мир. Уезжайте. Солнце взорвется.
С последней фразой проблем было больше всего. Младенцы говорили очень неразборчиво. Одни услышали «Солнце взорвется», а другие – что-то иное. Некоторые утверждали, что в их словах вообще не было ничего серьезного.
Петр Седлярский сидел на кровати в последний раз в жизни, глядя на свою ненавистную темную комнату, которая этим утром выглядела еще хуже обычного. Каждая мелочь была на своем месте, будто творение извращенного дизайнера, пожелавшего создать синтез польских трущоб. Творец позаботился о желтых потеках и грибке на потолке, треснувшем стекле, многонедельных слоях пыли и жирной грязи, отслаивающейся масляной краске, даже о свисавшей с потолка на древнем проводе лампочке и груде тарелок с засохшими остатками еды. С обязательного датчика дыма свисал презерватив, тщательно натянутый на щели анализатора будто некий омерзительный увядший плод. Квартира идеально соответствовала дому, а тот – окружавшим его улицам. Совершенная гармония.
Причина первая: эта квартира, этот дом, этот город.
Петр специально три недели не занимался уборкой – с того дня, когда принял решение. Ему не хотелось иметь никаких хороших воспоминаний, даже в виде приведенной в относительный порядок комнаты. Каждое утро, открывая глаза в отвратительном вонючем логове, он проверял, светит ли Солнце как обычно или уже распухло в огромный оранжевый пузырь, толкающий в сторону Земли цунами адской плазмы, которая за долю секунды выжжет всем глаза и испарит кровь в жилах. Ему не хотелось задумываться, тосковать и множить сомнения. Он принял решение.
Это был не его дом. Его дом выглядел совершенно иначе, но с ним покончили кадастровый налог и Закон об уравнивании шансов и предотвращении социального неравенства. Петр был мужчиной, разведенным, не имел родственников, а прежде всего, не имел детей. Ему полагалась холостяцкая квартирка с выходящим во двор-колодец окном и жирным пятном на потолке.
В то последнее утро он не нуждался также ни в чем, что там находилось.
– Только то, что вы любите, – сказали младенцы. – Только то, что имеет для вас сентиментальную ценность. Не берите денег, не берите предметы обихода и одежду. Только то, что дорого вам как память. Все остальное вы можете получить заново. Что бы вам ни потребовалось.
Новая жизнь, Новая Земля – новые вещи. Вполне справедливо.
Петр отбирал эти вещи уже три недели. Он брал их в руки и пытался вызвать воспоминания, которые стоили бы того, чтобы взять их с собой под чужое синее небо, на Новую Землю. Девственную, не тронутую ногой человека, свежую и пахнущую, будто только что вынутую из упаковки. Он вертел их в руках и клал на пол. Собственно, он не нашел ничего такого, что не мог бы заменить чем-то другим.
Что ему брать с собой? Кроме фотографий тех, кого он когда-то любил? Каждая из них стала теперь памятью об измене, неверности, безразличии или неожиданной смерти. Он взял курительную трубку, зная, что там уже растут земные растения, которые цветут и размножаются под защитными куполами, чтобы не повредить местной экосистеме, – все, которые могли бы понадобиться и которые нельзя было заменить местными, в том числе табак, кока, хмель или пейотль. Пришельцам было все равно. Они не понимали человеческих табу и не собирались в это лезть. С их точки зрения, каждый сам должен был решать, как поступать. Заболеешь? Вылечишься. Отравишься, упьешься или обдолбаешься? Ничего не поделаешь.
Это была еще одна причина, по которой он не колебался.
Причина вторая: виргинский табак и виски.
Прощайте, безжалостные запреты и здоровый образ жизни. Как только он покинет транспортный контейнер, еще до того, как отлить, до того, как купить карабин и отправиться в глубь леса искать счастья, истоки рек или открывать Эльдорадо, он прежде всего возьмет из раздатчика большую гаванскую сигару и пойдет через город, с наслаждением выпуская большие клубы дыма.
Прощайте, бьющие тревогу врачи, истерики и «стили жизни».
Вот только пока что полагающаяся ему емкость для багажа (не длиннее метра, не выше и не шире сорока сантиметров) – в данном случае старый армейский рюкзак, с которым он когда-то преодолел Анды, взбирался на водопад Кириньяга и который выбрал для своей эмиграции, – лежала у его ног почти пустая и обмякшая, будто засохший инжир.

* * *

Петр сидел над рюкзаком, чувствуя, будто его желудок заполняется расплавленным свинцом. Reisefieber. Лихорадка путешественника. Сочетание страха, надежды и безудержного ужаса перед неведомым. Обычные человеческие опасения перед последствиями окончательных решений.
Из Англии он мог вернуться.
Сперва ему казалось, будто если он и не угадал идеально, то по крайней мере все было значительно лучше. Куда более красивые города и доброжелательные люди, менее, как он считал, хищное государство. Миллиарды бессмысленных препятствий родом из Этой Страны там попросту не существовали. Англия была к нему дружелюбна.
А потом он привык, перестал восторгаться и начал смотреть. Увидел полные ненависти граффити на белоснежных стенах, группки все более странных и все более агрессивных эмигрантов, которых касались особые законы. Он сам был эмигрантом, но приехал в гости и намеревался стать англичанином. Те же вели себя как оккупанты.
Он начал замечать запреты – не сразу, поскольку они были сформулированы хитрее и изящнее, чем в Этой Стране. То, что в Польше называлось «безоговорочным запретом курения табака», там было следствием множества законов, составлявших «Fire Safety Act». Речь шла о правилах противопожарной охраны, сформулированных так, будто всю Британию построили из смолистых брусьев и папиросной бумаги. В каждой квартире появился датчик. Самая легкая струйка дыма, даже от кадильницы или задутой свечки, вызывала тревогу. Если такое случалось, дешевле было поджечь собственный дом, чем платить пожарным за ложный вызов.
Петр не имел ничего против камер на улицах, пока не сообразил, что напасть на человека с тем же успехом можно там, где камеры ничего не видят. А потом ему прислали штраф на две с половиной тысячи фунтов. Сперва он понятия не имел, в чем дело, поскольку из мэрии пришло довольно-таки загадочное письмо. Он считал, что это какая-то ошибка. Оказалось, что благодаря «Civil Safety Act» система не ошибается. Это было в тот день, когда, идя на работу, он встретил на Пайнвуд-стрит своего почтальона. Стояло прекрасное утро, вокруг тянулись ряды очень английских опрятных таунхаусов из коричневого кирпича, а почтальон дружелюбно улыбался. Все выглядело будто в каком-то изящном классическом романе. Почтальон без каких-либо церемоний отдал адресованные Петру письма, сердечно его поприветствовал и попрощался. Седлярский просмотрел конверты, но обнаружил только рекламу, которую аккуратно выбросил в стоявшую на остановке урну.
– Вы должны были вернуться домой и выбросить письма в собственный платный мешок, сэр, – объяснили в мэрии. – Городские урны служат для выбрасывания мелких отбросов, а не вашего личного мусора. Кроме того, вы нарушили правила раздельного сбора отходов.
Об этом они узнали благодаря уличным камерам. Его вычислили за четыре дня в стране, в которой он жил уже полгода и где нет удостоверений личности. «Медвежонок Паддингтон» внезапно превратился в «1984 год».
А потом кого-то в парке зарезали скинхеды, после чего власти сразу же запретили носить любые ножи, даже швейцарские, размером с брелок. Британцам, в том числе новоиспеченному валлийцу Седлярскому, дали две недели на то, чтобы сдать в полицию все потенциально убийственное железо.
Чуть позже запретили носить головные уборы, закрывающие лицо, в том числе шляпы, капюшоны и кепки с козырьком. О балаклавах не могло быть и речи, даже когда наступили морозы. Речь шла об удобстве камер.
Затем издали «Health Act», запретив использование соли в ресторанах и ограничив ее продажу. Обложили акцизом мясо и мясопродукты, все жиры, а также сладости. Напитки оклеили предупреждающими надписями.
Следующим появился закон об антиобщественном поведении. С этого момента новые запреты уже не требовались. Их формулировал суд по собственному разумению для каждого гражданина, который хоть в чем-то провинился. Превысивший скорость получал запрет на вождение автомобиля, способного развить скорость выше пятидесяти миль в час. Если его ловили за рулем «порше», он получал три года. Все началось с какой-то местной банды. Парни буянили в торговых центрах и носили в качестве опознавательного знака желтые перчатки для гольфа. В итоге им запретили носить какие бы то ни было перчатки и приближаться к торговым центрам ближе чем на шестьдесят ярдов.
Что ж, прекрасно.
С этого момента каждому могли запретить делать что угодно.
В конце концов Петр не выдержал и вернулся в Польшу.
Дело было даже не в запретах – с этим он наверняка как-нибудь справился бы. Он просто был не в состоянии жить в стране, в которой нет ничего дикого. Вся Британия выглядела ухоженной, чистой, разделенной заборами с проложенными между ними дорожками. Никаких медвежьих углов. Никаких чащ, иззубренных утесов и глухомани.
Он нашел какой-то лес в Уэльсе, напоминавший городской парк. Прямые как стрела асфальтированные дорожки, сметенные в кучи листья, мусорные урны и фонари с питанием от солнечных батарей. И этого никак не могла вынести его душа.
Душа первопроходца. Всю жизнь он пытался отыскать девственную местность и построить в ней с нуля нечто совершенное. Теперь ему это запрещали, отбирали им построенное и возводили заборы из сетки, постоянно напоминая о существовании определенных процедур, которые следует исполнять. Когда-то такие, как он, отправлялись по морю на поиски Новых Земель. Теперь плыть было уже некуда, но Колумбы, Писарро и Ливингстоны продолжали рождаться – дикие, со сверкающим взглядом безумцев, устремленным за горизонт. Они десятилетиями метались, будто летучая мышь в спальне, ударяясь о стены и таблички с запретами, пока не оказывались в тюрьме или психушке.
Стоило Петру вернуться, как и на его родине начали устанавливать камеры, а чуть позже он услышал, что «Польша не может оставаться последней страной в Европе, где еще не введен закон об антиобщественном поведении». Соль уже полгода все носили с собой, а покупали на рынках у русских.
Он упаковал шляпу – классический черный котелок в круглой коробке из «Хэрродса». Котелок, который он купил шутки ради, когда хотел стать англичанином.
Причина третья: запрет на ношение котелка.
Прощай, Зеленый остров, лишившийся пабов, трубок, виски, стаканчика шерри, каминов и котелков. Прощай, Англия, уже переставшая быть Англией. Goodbye, свергнутая с трона Корона. Farewell.
– Только то, что вы любите. Воспоминания, – сказали младенцы.
Примерно тогда он понял, что на всей планете для него нет места.
Сперва он говорил «эта страна». Потом – «этот континент».
А после путешествия в другое полушарие перестал что-либо комментировать. Он пытался найти себя в Штатах, в Аргентине и в Австралии. Оказалось, что в целом существуют две разновидности мест – цивилизованные, скучные, комфортные и нашпигованные бесчисленными запретами в заботе о безопасности, а также одичавшие регионы, полные невообразимой нищеты и анархии. Царство Калашникова, где тираническая власть находилась в руках обдолбанных подростковых банд. У одинокого белого без права на ношение оружия там было не больше шансов выжить чем у слезы в костре. Где-то он задыхался под тяжестью сверкающего плюшевого тоталитаризма, а где-то, может, и нашел бы себе место, если бы только получил в распоряжение бригаду моторизованной пехоты.
И что толку тогда в эмиграции?

«Dear John».
Когда-то давно, во время Большой войны, солдаты называли такие письма «дирджонами». «Я получил дирджон», – говорили они. Они были на фронте, а их подруги, невесты и жены оставались дома, присылая письма, начинавшиеся со строк: «Мой милый и любимый», «Джонни» или «Мусик-пусик». А потом мусики-пусики исчезали, оставалось лишь официальное: «Дорогой Джон». Сразу ясно, что дальше читать незачем. «Я кое-кого встретила, он летчик (адвокат, ответственный молодой человек). Я не могу ждать до бесконечности, эта война никогда не закончится, мне нужно думать о детях, а ты подыхай в Арденнах, по шею в грязи, и пусть тебя пристрелят в задницу.

Пока.
Целую, Мусик-пусик».

Петр тоже получил свой «дирджон». В Англии.
Даже без «дорогой». Просто Петр.
Он положил письмо в рюкзак, вместе с воспоминанием о своем доме, который они построили в далеком Сувалкском воеводстве, вдали от крысиных бегов, социального государства или общественной солидарности, в зависимости от того, кто был в это время у власти. Собственный дом, словно с рождественской открытки. С собственной художественной кузницей и огромной кухней, к которым он собирался добавить коптильню, винокурню и миниатюрную пивоварню. Полностью самодостаточный, как первые дома-крепости, возводившиеся после падения Римской империи. Цитадель для двоих.
Счастье было так близко.
«Петр».
Анита из этого всего выросла. Ее утомила борьба со всем миром. Она поняла, что он никогда не повзрослеет и вечно будет избегать ответственной роли, которую предназначила ему жизнь в обществе. Время первопроходцев и белых пятен на карте миновало. Она созрела, и ей требовался кто-то надежный, тот, кто даст ей ощущение безопасности. Ей хотелось воспитать своих детей с чувством ответственности и уважения к обязанностям. Петр не мог понять, откуда у нее взялся такой язык. Ей что, сделали операцию? Или кто-то диктовал?
Он добавил свой «дирджон» к коллекции любимых вещей, вместе с фотографией Аниты и ключом, который успел выковать в своей кузнице, прежде чем ему пришлось все продать, чтобы заплатить налог.
Так советовали младенцы.
«Заберите с собой то, что любите».
Причина четвертая: «дирджон».
«Прощай, Анита. Прощай, мой внезапно повзрослевший черный ангел, ищущий государственного „чувства безопасности“. Farewell, моя красавица, которая выросла и перестала быть человеком».
Причина пятая: его кузница.
«Прощайте, законы о труде, обязательные взносы, уравнительные налоги и правила техники безопасности. Прощайте, запреты на производство „опасных орудий“.
Я разожгу свой горн где-нибудь в другом месте».
И потому, собственно, ему было все равно, взорвется Солнце или нет.
Когда появились Иные, буквально через несколько дней после того, как заговорили младенцы, ему было даже все равно, прибыли они, чтобы завоевать Землю или чтобы сделать людей своими рабами. Он смотрел на все это со стороны, с полнейшей обреченностью. На диски, бесшумно и страшно плывшие по голубому весеннему небу, – огромные, блестящие, будто ртутные линзы, если смотреть на них с расстояния в километр, и черные – будто колодец в вечность, если они пролетали над головой.
У них имелись даже диски! Гребаные летающие тарелки.
Ну и истерика же началась!
Люди метались, словно стадо кур при виде птеродактиля. Некоторые впали в ступор, некоторые поступили вполне предсказуемо, молясь и рыдая, пытаясь сбежать в деревню и запастись мукой под кроватью. Если верить прабабкам, следовало еще запасать соль, спички, свечи и консервы, но все это уже успело оказаться в запретном списке. Сделать запас консервированных овощей вряд ли бы удалось.
Писатели-фантасты и уфологи вдруг стали любимцами прессы и всяческих провидцев. Зачем приглашать в студию астронома, который всю жизнь упрямо твердил, что жизнь вне Земли невозможна, а межзвездные путешествия – полная чушь? Уж точно не в ситуации, когда над головой плыли только что прилетевшие из межзвездного путешествия диски, явно с представителями внеземной жизни внутри, которые просто взяли и приказали заговорить младенцам.
Истерия продолжалась неделю – всеобъемлющая, межзвездных масштабов. Писатели-фантасты бредили о галактической войне, уфологи – о космических вибрациях и духе дружбы между всеми существами.
Хуже всего было то, что в конце концов все оказалось столь банально, в соответствии с самыми примитивными представлениями. Летающие тарелки. Пришельцы с двумя ногами, двумя руками и головой. Ученые много лет с умным видом объясняли, что, если в космосе и существуют какие-то живые существа, они никак не могут походить на людей.
Тем не менее они походили на людей – в той или иной степени.
И всё.
По крайней мере, по рассказам тех немногих, кто их видел. Пришельцы общались посредством младенцев, и мало кто мог встретиться с ними лично.
Раскопали все старые фильмы в версиях без цензуры. День за днем шли «Война миров», «День независимости», «Звездные врата», «Звездные войны» и даже «План 9 из открытого космоса». Гражданские добровольцами вербовались в армию, солдаты дезертировали.
А потом вдруг наступила мертвая страшная тишина.
Космические войны с экранов будто ветром сдуло. Их сменили фильмы, показывавшие Иных добродушными, благородными существами. «Близкие контакты третьего рода», «Инопланетянин», «Сфера». Именно тогда в прессе появилось название «эльфы». Изящные эфирные создания, благороднее и старше людей. Позитивные ассоциации.
Что-то происходило.
Тишина длилась четыре дня.
Писателей-фантастов перестали приглашать в студии, их, как и прежде, сменили политики. Петр смотрел на все это с полнейшим безразличием. Лишь поняв, что никаких лучей смерти не будет, он ощутил разочарование.
– Есть договор, – сказал ему двоюродный брат по имени Рысек, политик и большая шишка. Когда-то он был толстым очкариком, которого Петр пугал пауками, заталкивал в крапиву и заставил выпить чернила. А теперь они сидели на террасе возведенного на Мазурах дворца, Рысек бесцеремонно курил сигару, а по озеру кружил катер с вооруженными до зубов Людьми в Черном. – Примут закон об антиобщественном поведении, а за тобой уже тянется целая картотека. Сам знаешь, как оно бывает. Люди глупы, так что системе приходится за ними следить. Рано или поздно на чем-нибудь попадешься, а это в свою очередь ударит и по мне. Наша партия долго не протянет, и вернется радужная коммуна, по крайней мере на четыре года. Но я в своем деле спец, и не хочу, чтобы меня сменили на другого. И потому я кое-что тебе организовал. Ради моей матери.
Он положил на садовый стол из тикового дерева изящную тонкую папку.
– Что это?
– Билет в космос. Наши друзья предлагают новую планету. Для всех желающих. Новая Земля, колонизация и все такое. Не благодари.
– Я слышал, – сказал Петр. – Эвакуация. Солнце взорвется.
– Да брось. Это все туфта, городская легенда. Эльфы ничего не упоминали про Солнце. Мы проверяли у яйцеголовых. Наше светило в полном ажуре. Всё у него на месте. – Он наклонился ближе. – Это политика. Нас хотят ослабить. Разделят на небольшие группы, мы займемся колонизацией, и через пару сотен лет в политике нас не будет существовать. Нас – людей. Земли. Думаешь, там, наверху, нет политики? Если бы мы сами открыли межзвездный привод, то начали бы искать собственные колонии и могли бы им помешать. А так – вот вам заповедник, и привет. У нас нет выхода. Мы вынуждены согласиться. Они выбрали нас. Выбрали нашу страну. Теперь нужно этим воспользоваться. На всей Земле множество людей уже собирают вещи. Всяческие чокнутые, антиобщественные элементы, социопаты. Такие, как ты. А мне нужна гарантия, что места хватит и для тебя. Ну так как?
Петр взял конверт со стола и наклонился к двоюродному брату.
– Те же самые яйцеголовые утверждали, будто летающих тарелок не существует. И что скорость света невозможно преодолеть. Я полечу. Даже если бы Солнце не собиралось взорваться, я все равно бы полетел.
Спускаясь с террасы, он обернулся. Охранник, двухметровый верзила со слуховым аппаратом, двинулся ему навстречу. Петр увидел свое отражение в похожих на черные телевизоры очках.
– Рысек, как они выглядят?
– Эльфы? Как мармеладки.
– Как что?
– Ну, те прозрачные упругие конфеты, которые мы ели в детстве. Или как человечки из воды. Ну, в общем, как уфошники. Сам увидишь.

* * *

Синий Паспорт – по сути, единственное, что могло иметь хоть какую-то ценность. Он не требовался, чтобы добраться до аэропорта и сесть на корабль. Иные принимали каждого. Они назначили даты эвакуации, но высылали их по электронной почте всем желающим. Суть заключалась в том, чтобы в аэропортах не собирались толпы. Синий Паспорт являлся изобретением Этой Страны, гарантией неприкосновенности для эмигранта. Его нельзя было арестовать или задержать. У него имелась дата отлета. Имелся Синий Паспорт. И потому ему нельзя было ни в чем препятствовать. Это явно было частью Договора. Если кто-то и в самом деле перестарался, например, избил полицейского, закурил, надел шляпу или шел по улице после двух кружек пива, его задерживали, но сразу же после этого с помпой отвозили в указанный аэропорт.
Петр радовался, что у него есть этот документ, поскольку травля эмигрантов в прессе превзошла все человеческое понимание. Было даже посчитано, что каждый отъезжающий обкрадывает государство в среднем на полмиллиона евро, которые он выплачивал бы до конца жизни в Систему Общественного Благосостояния.
Демократическая партия равенства называла отъезжающих антиобщественными фашистами, которые по прибытии на место все равно перебьют друг друга из легкодоступного оружия и вымрут за пару лет из-за возвращения к нездоровому образу жизни. Она предвещала насилие, неравенство, дикий капитализм, религиозные предрассудки, одичание, расизм и сексуальные домогательства.
Народно-христианский блок сравнивал последствия эмиграции с геноцидом и истреблением нации, призывая к патриотизму и не скрывая того факта, что под чужим небом не будет спасения души. Эмиграцию он объявил равнозначной анафеме и измене, предвещая анархию, проституцию, порнографию и дикий капитализм.
Все это не имело для Петра никакого значения, ибо тот мир ему снился. Насколько он мог понять, всем решившимся эмигрантам снилось то же самое. Он уже несколько месяцев видел искрящиеся зеленью леса, парил над горами, любовался изумрудными морями и пустыми, готовыми к заселению безлюдными городами, в которых здания, проспекты и тротуары покрывала блестящая прозрачная пленка. Новый мир в нетронутой упаковке. Города выглядели вре́менными, но вполне комфортными.
Просыпаясь, он в первую очередь проверял, светит ли еще Солнце, а потом – при нем ли еще его Синий Паспорт.
Его прощальная песня.
Farewell Blues.
Он добавил к содержимому рюкзака разнообразные официальные документы, упакованные в кожаную папку, в которой Рысек передал ему паспорт, и вынул из щели проигрывателя мини-диск, на который записал четыре часа публицистики – новостей, актуальных программ, дискуссий.
Оккупировавшие столы в студиях, скользкие, пластиковые типчики, наподобие Рысека. Разъевшиеся на демократии паразиты. Целая неприкасаемая каста лощеных полугангстеров. Никто из них в жизни не сделал ничего полезного, ни в чем не разбирался, их никак не касались неудобства, которыми они щедро одаривали других. У них имелись деньги, они без проблем обзаводились охраной и разрешениями на оружие, ездили с такой скоростью, с какой им хотелось, ели, пили и курили, что душа пожелает. Они остерегались только папарацци. Никакие другие замысловатые процедуры не могли их затронуть. Именно такие люди являлись основой системы, и та была им полностью послушна. У них имелись свои уставы, иммунитеты и привилегии.
«Прощайте, скоты».
Если они хотя бы попытаются возродиться там, на Новой Земле, их ждет разъяренная толпа и сухая ветка с переброшенной через нее веревкой. А он, Седлярский, будет стоять во главе этой толпы с факелом в руках.
«Прощайте».

* * *

Петр знал, что когда-нибудь на него нахлынет ностальгия, и он начнет тосковать по знакомым камням, по могилам предков, по утесам Дувра, по побережью в Дубках, по Мазурским озерам. Даже – почему бы и нет – по Гевонту, Вавелю и Двору Артуса. Может, по чешской Праге. И уж наверняка он будет скучать по Этой Стране. Тогда он откроет свой рюкзак и достанет его содержимое, свои лекарства от ностальгии. Не спеша, одну вещь за другой.
Воспоминания.
То, что вы любите.
Так, как советовали младенцы.
Он закрыл рюкзак и надел свежекупленную одежду. Одни облачались в лучшие костюмы, будто в гроб, другие одевались как в отпуск – шлепанцы, шорты, гавайские рубашки. Все знали, что по ту сторону их ждут странные автоматизированные склады, выдающие даром все, что только пожелаешь. Экономисты хватались за голову, политики часами объясняли, что такого не может быть. Вот только Петр их видел и знал, как они будут работать.
Видел во сне.
Седлярский надел тяжелые ботинки, холщовые штаны и песочного цвета рубашку. Прочная удобная одежда, способная выдержать месяцы среди неизведанных дебрей Новой Земли. Там, куда он отправится искать золото, возить товары на грузовике, прокладывать дороги и возводить поселения.
Он еще не знал, чем займется. Он мог все. Там, в глуши, закон будет действовать лишь в пределах досягаемости его правой руки. Когда он об этом думал, то чувствовал себя так, будто возвращался домой. Будто его ждала естественная среда обитания.

* * *

В последнее свое утро на Земле Петр не завтракал. Боялся открыть холодильник – неделю назад у него отключили электричество, и теперь из-под дверцы вытекала какая-то бурая вонючая жижа. Он не знал, что это, и не хотел знать. Впрочем, ничего достойного внимания там все равно не осталось.
Он снял с датчика увядший, слипшийся от жары презерватив и закурил самокрутку с контрабандным табаком.
«Прощай, мое гнездышко».
Когда он выходил на лестницу, сирену все еще не было слышно. Государство начинало сыпаться.
Дверь он оставил открытой, как поступали большинство одиноких эмигрантов.
«Прощайте».
Те, кто останется, не получат больше его налогов, зато смогут вволю грабить опустевшие дома. Безработица уйдет в историю, как и давка в автобусах.
Разве что если Солнце все-таки взорвется.
«Прощай, Солнце».

* * *

Внизу в подъезде стоял сосед, прячась в смрадной тени от яростной июльской жары, и загораживал своей раздутой тушей дверь. Специально.
– Куда это ты собрался, сосед?
– А тебе-то что?
– Что-то мне, курва, сдается, что на станцию. Без обид, сосед, но болтают, будто из-за таких, как ты, пособий не станет.
Седлярский взглянул на часы. У него оставалось три с половиной часа. Три с половиной часа на Земле.
– По телевизору говорили. Раз работать некому, то и пособий не будет. Я инвалид, курва. Ты-то, сосед, в порядке, на вино мне давал. Но вот уехать ты, без обид, никуда не уедешь. У каждого есть свои обязанности. А если все уедут, что тогда?
– Придется тебе тогда самому зарабатывать, инвалид ты наш, – ответил Седлярский и шагнул навстречу покачивающейся в тусклом свете подъезда туше, распиравшей изнутри полосатую майку, будто мохнатый пляжный мяч.
– Что?.. Ты это мне?! Да я тебя, урод!.. – зарычал инвалид. Традиционный обмен репликами, предшествующий шумной и беспорядочной драке в подъезде. Этакая вступительная игра.
– Во-первых… – начал Седлярский, не останавливаясь ни на миг, – ты стоишь у меня на дороге. Во-вторых…
Сосед так и не узнал, что будет во-вторых. Собственно, Петр и сам этого не знал. Один из неписаных законов уличной вступительной игры гласил, что не стоит ждать завершения спора, когда будут исчерпаны все аргументы. Так было со времен палеолита, и так же происходит как среди орангутангов, так и котов на крыше. И потому, едва сказав «во-вторых», Седлярский левой рукой ухватил замешкавшегося соседа за морду.
Тот машинально поднял руки и тотчас же получил могучий пинок в промежность, тяжелым ботинком фирмы «5.11», специализирующейся на одежде для наемников и охранных предприятий. Усиленный кевларом носок вонзился под брюхо соседа, на мгновение погрузившись в него будто в мешок с жиром.
Особого эффекта это не произвело. Толстяк лишь застонал и двинулся вперед словно разъяренный бык.
На одно кошмарное мгновение Петру показалось, что ему конец. Однако нервный импульс в мозгу соседа, явно застрявший в пробке из-за вызванных алкоголем дорожных работ, пробился, яростно сигналя, сквозь редко используемые нейронные сети и, запыхавшись, ворвался в болевой центр, когда громадные кулаки были уже в пути.
Сосед внезапно замер, будто налетев на прозрачную стену, обхватил свое непомерное брюхо и согнулся пополам, словно рожающая тюлениха.
Седлярский опустил руки, которыми пытался заслониться, и взглянул на соседа, отвешивавшего ему некое подобие поклона. Толстяк уперся ладонью в цементный пол, чуть приподнялся, и его стошнило на лестницу.
Петр подобрал рюкзак, обошел толстяка сбоку и для надежности еще раз пнул его под ребра. Тот взвыл и тяжело повалился на бок, словно издыхающий буйвол.
– Прощай, сосед, – сказал Седлярский. – Попрощайся от моего имени со всеми такими же, как ты. Farewell.
На улице его все еще трясло от злости и напряжения, но он не знал, что тому виной – драка или отъезд. Странно было идти по знакомым улицам, сознавая, что это в последний раз. Окончательно и бесповоротно. Это не Австралия. Там, по ту сторону великой пустоты, он будет смотреть на Солнце, выискивая его ночью среди созвездий. И это будет свет из тех времен, когда люди еще сидели в пещерах. Он даже не узнает, взорвалось ли оно в конце концов. Если звезда превратится в сверхновую, это станет видно только через тысячелетия. Все его предки – Писарро, Лейф Эриксон или Васко да Гама – могли вернуться из своих новых земель. Седлярского ждало путешествие в один конец.
Ему все равно было некуда возвращаться.

* * *

Город выглядел не как после ядерной катастрофы, но явно чувствовалось: что-то не так. Виднелись выбитые стекла в окнах, ограбленные брошенные автомобили в переулках, пугавшие распотрошенным нутром, но их было не так уж много. Город тоже не был полностью пуст – примерно как на рассвете или в какой-нибудь праздник. Прохожих немного, пробки тоже куда-то исчезли. Зато, по слухам, довольно часто находили брошенных младенцев. Людям было трудно забыть, как умильная, только что принесенная из больницы пуся вдруг открывает глаза и визгливым чужим голосом провозглашает межпланетные воззвания. Некоторые потом так и не перестали бояться.
Полицейские ходили патрулями по пять человек, в шлемах и с висящими за спиной автоматами. Время от времени по улице проезжал угловатый бронеавтомобиль Международных сил поддержания порядка, забитый шведами или немцами, прятавшимися от зноя за закрытыми люками.
Перед вокзалом их было больше – бронеавтомобилей, плавящихся от жары в черной форме полицейских. И таких же, как он, – выходивших из переулков и улиц в едином марше в сторону вокзала, несущих багаж размером меньше чем сорок на сорок сантиметров, с дорогими им вещами. Чемоданы, несессеры, сумки. Кто-то даже захватил с собой картонную коробку. Петру стало интересно, что там может быть. Фотографии? Какие-то мелочи? Безделушки? Все интеллектуальное достояние человечества было скопировано и уже находилось на месте, будто высосанное гигантским пылесосом. Священные книги и хлам из списков бестселлеров. Все, что только можно. Стихи и проклятия. Коран и «Ярость и гордость». Всё подряд.
Забирать с собой ничего не требовалось. Только то, что дорого.

* * *

На вокзале их уже было видно. Еще до того, как шагнуть на ведущую к перронам лестницу, Петр издалека услышал возгласы толпы. Люди приходили каждый раз, когда отходил поезд в аэропорт. Молчаливые эмигранты, спускающиеся между рядами полицейских на перроны, и толпа тех, кто оставался. Иногда последние приходили попрощаться, а иногда – поорать и пошвыряться чем-нибудь из-за складных барьеров из стальных трубок.
Здесь эмигранты впервые хоть чем-то отличались – болтающимся на шее Синим Паспортом, который открывал вход на перрон, и прижатым к себе багажом.

* * *

Они заговорили только в поезде – старой пригородной электричке, покрытой, будто лишаем, гигантскими граффити, с затянутыми сеткой выбитыми окнами. Незнакомые люди вдруг поняли, что скоро они лягут в продолговатые, похожие на саркофаги контейнеры, после чего проснутся уже на Новой Земле. Рядом с теми, кто сейчас ехал в этом поезде, и неизвестно с кем еще.
Для всех это стало очередной неожиданностью. Людей вывозили как попало. Никакого переселения народов и государств. Лишь миллиарды случайно перемешанных контейнеров. У тех, кто лег в них вместе, имелся шанс, что они окажутся вместе и по прибытии, но с уверенностью сказать этого было нельзя. Контейнеры перегружали и транспортировали на разных кораблях, будто ящики с апельсинами. Можно было выбрать двухместный саркофаг, чтобы отправиться вместе с ребенком, но не более того. Если у кого-то имелось несколько детей, кто-то из них мог оказаться на другой стороне планеты. Седлярский подумал, что на поисках пропавших близких можно было бы сделать там, на месте, неплохой бизнес. И это несмотря на всю глобальную Сеть, по сравнению с которой земной Интернет выглядел как телефон из веревки и банки от обувного крема.
Пророчествовали, будто перемешавшиеся колонисты сразу же после пробуждения вцепятся друг другу в глотку – арабы евреям, белые неграм и так далее. Седлярский в этом сомневался. Может, потом, когда уже создадут какие-нибудь клики и группировки. Хотя он скорее подозревал, что самые агрессивные попытаются подчинить себе остальных, вне зависимости от происхождения и цвета кожи или глаз.
За окнами полз пустынный сельский пейзаж. Выжженные от жары золотые поля, голубое небо и яростно сияющее Солнце, наше дневное светило. Прощай, Солнце.
Солнце взорвется.
Кто-то протянул ему открытую бутылку. Глоток теплой водки показался чем-то вроде причастия. Он проглотил ее, нарушив полтора десятка правил, и передал бутылку дальше. Двери вагона были открыты, кто-то сидел на ступеньках, бесстыдно куря сигарету, а над головой Петра перемещались заброшенные поля и покачивающиеся нивы пшеницы, в которых никто не работал.
Иногда попадались бесхозные автомобили – какие-то возле дороги, какие-то в поле. Их забирали с улиц и ездили, пока не заканчивался дармовой бензин, после чего бросали и искали следующие.
Петр окинул взглядом сидевших в вагоне. Некоторые нервно ломали пальцы, уставившись в пол. В воздухе носились клубы дыма от контрабандного табака, но никто не возражал. Кто-то молился, кто-то играл на губной гармошке блюз.
Тот самый, который давно уже звучал у него в голове.
Прощальный блюз.
Farewell Song.

* * *

Петр увидел ее, когда они уже собирались высаживаться на окруженной заграждениями и бронеавтомобилями МСПП импровизированной станции, огороженной сеткой и выложенной бетонными плитами. Это было похоже на внезапную вспышку, на откровение – будто он знал эту девушку уже давно.
Она не была красавицей. По крайней мере, не в том смысле.
Зато она была полностью идеальной. Когда Седлярский ее увидел, ему показалось, будто сейчас у него от восторга разорвется сердце. В ее фигуре и чертах лица имелось нечто, подходившее к его эталону женщины как ключ к замку. Он понимал, что стоит с раскрытым ртом, таращась будто теленок, но ничего не мог с собой поделать. Кто-то толкнул его, и чары рассеялись.
Он двинулся по узкому коридору из увенчанных колючей проволокой заборов, стараясь не потерять ее из виду.
Толпа втиснулась в коридор и превратилась в медленно движущуюся очередь, исчезавшую где-то у входа в здание аэропорта, над которым возвышалась огромная плоская масса корабля. Остальные три неподвижно и бесшумно парили в небе, ожидая отлета или загрузки, похожие на летающие острова из блестящего обсидиана или огромные черные линзы.
В воздухе висела тяжелая, дрожащая от жары тишина. Там, где появлялись корабли Иных, исчезали птицы. Никто не мог избавиться от чаек, галок и соек в окрестностях аэропорта, а теперь они полностью пропали. Все до единой. Смолкли даже сверчки и мухи.
«Я найду тебя», – подумал Петр, глядя на ее стройную спину и заплетенные в конский хвост волосы.

* * *

Впускали по десять человек, после чего следовал перерыв в несколько минут. За эти минуты требовалось раздеться догола и лечь в саркофаг, поместив багаж и одежду в специальный отсек. Контейнер закрывался и усыплял тебя – нежно, будто колыбельная прабабушки. Когда ты просыпался, все было уже кончено. Новый мир, Новая Земля, новое небо и новое, стабильное Солнце.
Все происходило автоматически. Никаких ремней, стаканчиков сока и еды на подносах. Но зато и никакого тромбоза, тошноты и недомогания из-за сбоя биоритмов. Саркофаг, глубокий смертный сон в анабиозе – и добро пожаловать на Новую Землю.
За сеткой, высоким забором из тонких сварных прутьев, расположились бетонные заграждения, за ними бронеавтомобили и патрули МСПП, потом еще один забор из колючей, похожей на растянутую ДНК, спирали, и толпа – даже не такая уж и большая. Те, кто хотел попрощаться, стояли ближе ко входу, где можно было хотя бы протянуть руку через проволоку. Здесь же стояли чокнутые.
Кто-то мог решить, что ничего не потерял по другую сторону Вселенной, и остаться. Это Седлярский понимал. Кто-то мог не верить, что Солнце взорвется, или считать, что бархатный тоталитаризм, по крайней мере, дает иллюзию безопасности. Пусть.
Но кому могло захотеться приезжать сюда день за днем по жаре, чтобы грозить кулаками, махать транспарантами, ругаться, выкрикивать какие-то глупости и швыряться камнями?
Кому хотелось прыгать на крыше микроавтобуса, размахивая приклеенной к фанере репродукцией иконы Ченстоховской Богоматери, над надписью на стекле: «Иисус остается на Земле»?
Петру куда больше понравился транспарант: «В космосе никто не услышит твоего крика».
Ну и ладно.
На Земле его тоже никто не слышал.
Чем ближе оставалось до входа, тем больше нервничали люди. То и дело кто-то поглядывал на Солнце, заслонив глаза, будто ожидал, что оно вдруг разольется на полнеба и испепелит все вокруг, прежде чем удастся подняться на борт.
Десять минут и пять минут ожидания.
По крайней мере пять.
У дверей аэропорта стояли незнакомые солдаты – потные блондины с красными лицами, в форме с угловатым ярко-зеленым камуфляжем.
Они отсчитывали по десять человек и впускали их внутрь.
Перерыв.
Не было никакого смысла пытаться что-то изменить, комбинировать или заговаривать с солдатами. Они не знали языка. И вообще были неподкупны.
Скандинавы.
Седлярского это вполне устраивало. МСПП делали свою работу. Они не понимали ни транспарантов, ни выкриков. Если они отгоняли толпу от ограждений, можно было сколько угодно скандировать «гестапо». Они не знали, что это означает, и вопли их нисколько не волновали. Их заботили только жара, заграждения и то, что они отвечают за безопасность эмигрантов. Они охраняли аэропорт. И всё.
Профессионалы.
Ему стало интересно, откуда они, и он сумел разглядеть золотисто-голубую эмблему с тремя коронами.
Шведы.
Очередная десятка, отсчитанная хлопками по плечу, шипение дверей.
Петр высмотрел свою девушку – она вошла с предыдущей группой. Ничего поделать было нельзя.
В любом случае у них оставался шанс оказаться в одном и том же месте.
Он ждал.
И вдруг заметил, что сам поглядывает на небо. Даже не потому, что оно могло взорваться, но потому, что это могло быть в последний раз. Еще мгновение – и Солнце, которое он снова увидит, будет уже совершенно другой звездой, сияющей по другую сторону Вселенной.
Цинек сломался именно в этот момент.
Когда Седлярский внезапно встретил его в городе, сердце замерло у него в груди – Цинек должен был уже находиться по другую сторону космоса, развлекаясь на девственном пляже с бутылкой рома и сигарой.
– Я не смог, – признался Цинек. – Дело даже не в моих стариках или в Этой Стране. Я просто не смог. Слишком уж далеко. Я вдруг понял, что даже звезды будут другие. Не могу. Это ненормально. Человек не может жить вне своей планеты. Прости меня… Я не могу. Ведь тут останется все… Каждый камень…
Седлярский еще долго не мог избавиться от возникавшего перед глазами образа плачущего взрослого мужчины в костюме и галстуке.
Но отступать он не собирался.
Начали отсчитывать его группу.
Когда Петра хлопнули по плечу пятым в очереди, он увидел того солдата.
Парень выглядел кошмарно. В форме с угловатым шведским камуфляжем, весь в слезах, с покрасневшим лицом, он вышел пошатываясь откуда-то изнутри зала прилетов и попытался поймать проходившую девушку. Та вскрикнула и отскочила назад, в толпу. Швед схватил Седлярского за рубашку. Кто-то закричал, началась суматоха.
– Stick! Dom ljuger! Dom dődar oss! – прохрипел солдат, отчаянно тряся Петра, будто пытаясь вбить ему что-то в голову. У шведа из уголка рта стекала струйка пенящейся слюны.
«Господи, да он сумасшедший», – подумал Петр и схватил солдата за запястье, но тот держал его как в тисках.
– Fly! Dom kommer att dőda oss! – отчаянно крикнул солдат. У него были страшные расширенные глаза и бессмысленный, будто у наркомана, взгляд.
Седлярский почувствовал, как его хватает множество рук, кто-то из солдат замахнулся автоматом и ударил безумца прикладом в висок. Тот скрылся в толпе, будто утонув в ней среди оливково-зеленого камуфляжа. Раздался неприятный, бьющий по нервам звук парализатора, а за ним крик. Внезапно группа мечущихся по бетону людей взорвалась коротким отчаянным воплем, и все отскочили назад. Солдат сумел выхватить у кого-то из кобуры пистолет. Эмигранты в страхе замерли. Швед несколько мгновений сидел с оружием в руке, затем сунул дуло себе под подбородок и нажал на спуск. Грохот рассек воздух подобно бичу. Солдат подпрыгнул и безвольно, будто мешок, повалился навзничь, а полсекунды спустя на потрясенную толпу обрушился дождь из крови и похожих на недожаренную яичницу ошметков мозга.
Седлярский стоял онемев от ужаса.
– Господи, – прошептал он, сглатывая слюну.
Он прошел в двери, глядя на неподвижное тело на полу. Одна нога все еще слегка подрагивала.
«И этот тоже свихнулся, – подумал он. – Хватит с меня чокнутых».
Петр вошел в бокс. Из небольших дверец выехал саркофаг, завлекательно раскрыв перед ним скользкое, похожее на утробу нутро, покрытое слизью и неким подобием ткани. От него слегка воняло ацетоном.
– Прощайте, – сказал Седлярский, расстегивая рубашку. – Farewell, Земля.

* * *

Гуннар 

В тот день с самого утра свихнулся Олле. Без какого-либо предупреждения, внезапно, что больше всего пугало. Ладно, пусть он покупал у поляков нелегальную водку, а лейтенант Кирстен убеждала его, что это та еще дрянь, от которой можно даже коньки отбросить. Мол, в ней всякие примеси, сивушные масла и метанол, и она еще более ядовита, чем обычный алкоголь.
Проклятье.
Пусть бы даже Люнгберг ослеп, пусть бы проблевался и мучился животом – можно было бы поверить, что дело в водке. Но он попросту свихнулся.
Но сперва исчез с кордона. Ладно, и такое бывало. Все знали, что он любит свернуть косяк и забирается в разные закоулки. Но полчаса спустя он появился полностью невменяемым, что-то бормоча и пуская слюни, а потом набросился на эмигрантов, кричал, вцепился в них, словно горилла.
Гуннар бросился к нему, заблокировав руку, но Олле развернулся и издал ужасающий вопль, которого не могла бы породить человеческая глотка – не то визг свиньи, не то дикий крик, от которого все еще бежали мурашки по спине. Олле схватил Гуннара за китель и с размаху отшвырнул его к ограждению, будто соломенное чучело.
Люнгбергу подсекли ноги, Карл прыгнул ему на затылок, наложил сзади на шею дубинку и пытался удержаться на спине товарища, будто объезжающий быка ковбой. Двое тянули Олле за руку, пытаясь застегнуть наручники. Кирстен всадила ему в бедро ампулу, но Люнгберг все равно расшвыривал их, будто медведь, издавая дикий рев. Лишь через несколько минут обмяк и успокоился.
Прекрасный день, ничего не скажешь.
К тому же с неба лилась нечеловеческая, тропическая жара, но Солнце, по крайней мере, сияло на своем месте.
А может, Люнгберг просто перегрелся?
Потом были нескончаемые часы, сочившиеся на жаре будто гной из раны. Кордон, треск раций и бесконечный поток эмигрантов. Крики протестующих и тянущаяся до самого горизонта процессия угрюмых беженцев с вещами.
Отсчитать десятерых, проверить, соответствует ли правилам их багаж, пропустить через рамку анализатора.
Закрыть двери, открыть… И так по кругу.
Через пару часов человек превращается в автомат.
Еще четыре месяца.
Четыре месяца – и он сам встанет в эту очередь. Но прежде встретится с этой сукой Кирстен, госпожой лейтенант, один на один.
Где-нибудь в темном переулке.
Лучше всего здесь. Все равно свалят на поляков.
Десять человек, багаж, дверь, рамка…
Четыре месяца…
Если до этого не взорвется Солнце.
Когда Гуннар увидел идущую прямо к нему девушку в обтягивающих джинсах, с сумкой в руке, он попросту лишился дара речи. Он в жизни не видел такой девушки. Именно такую он искал всю свою жизнь. Знал, что она смогла бы стать и любовницей, и подругой. Близкой и вместе с тем притягательной. Он понял о ней все за долю секунды. Девушка подходила ему так, как подходят друг другу две руки. Гуннар чувствовал, как отчаянно колотится его сердце.
– Пойду отлить, – сказал он стоявшему рядом Келлстрему.
Проскользнув в зал вылетов и не привлекая ничьего внимания, он прошел туда, где располагались разнообразные технические помещения, еще с тех времен, когда здесь был обычный аэропорт. Здесь и в тех местах, где расквартировали солдат, все выглядело как и раньше, но остальная часть аэропорта обросла конструкциями Иных – наполовину геометрическими, наполовину насекомоподобными, будто их возвели механические шершни. Никто туда не ходил. Можно было заблудиться – блестящие, воняющие ацетоном овальные коридоры разветвлялись, образуя настоящий лабиринт, из стен выступали скрученные пульсирующие формы, похожие на одеревеневшие кишки. Якобы чем ближе к кораблю, тем более странно все выглядело. Якобы там было излучение, способное убить на месте. Запертым в саркофагах людям ничто не угрожало, но забравшийся туда мог плохо кончить. Так что лезть в часть Иных, похожую на безумное осиное гнездо из стали, ни у кого желания не возникало.
Ни у кого, кроме Гуннара.
Тот любой ценой хотел увидеть Иного. Хотя бы раз. И потому нарушил все правила, приказы и советы здравого рассудка.
Три раза.
Тогда он взял с собой фонарь и клубок ниток, совсем как Тезей.
Далеко ему забраться не удалось. Он продирался через извилистые коридоры, будто путешествуя внутри сыра, дважды заблудился и обнаружил, что в лабиринте сдохли его мобильный телефон и кварцевые часы, но так и не сумел увидеть Иного.
Он вообще не увидел никого живого, даже муравья.
Зато нашел дорогу в помещение, в котором появлялись саркофаги – со стороны боксов, так что саркофаги проезжали от него по сторонам, и, спрятавшись в темноте, он мог видеть все помещения, сам оставаясь незамеченным.
Именно туда он теперь пошел, сам не зная почему.
Ему пришла в голову мысль пометить саркофаг девушки. Идея была глупой, поскольку контейнер, помеченный или нет, отправится в свой путь и окажется там, где ему предписано, а Гуннар прибудет лишь через четыре месяца.
В какое угодно место на той планете.
Огромной планете, на которой имелось больше суши, чем на Земле.
Он знал об этом, но все равно пошел. Хотя бы затем, чтобы, по крайней мере, на нее взглянуть.
Она вошла, когда Гуннар уже был уверен, что опоздал. Видел, как она входит во внутренний бокс, и как зачарованный смотрел, как она раздевается. Сняв блузку, девушка уселась в раскрытой раковине саркофага, чтобы стянуть обтягивающие брюки и обувь.
Он смотрел, как она встает, стройная, нагая и золотистая, прячет одежду в небольшую сумку беженца, а потом ложится навзничь в камеру, посреди вившегося вокруг нее, будто болотные испарения, тяжелого пара.
Чавкнув, опустилась крышка, и саркофаг отправился в путь.
Гуннар достал из кармана маркер и, когда контейнер проезжал мимо, поспешными каракулями написал: «Gunnar Halfskoy. I love you».
Он еще успел нарисовать вокруг надписи сердечко.
Контейнер уехал в темноту, а Гуннар пошел за ним.
Свет фонаря тут же пожелтел, будто его высасывала темнота коридора, но что-то все равно было видно.
Гуннар услышал впереди протяжное механическое шипение, затем грохот, с которым упало что-то тяжелое. Он застрял между чем-то твердым и скользким, похожим на сплетение змей, сквозь которое пробивался тусклый свет, зацепился ремнем за сверкающие, будто алмазы, шипы.
А потом ступил в какую-то кучу.
Услышав хруст под ногами, он посмотрел вниз и окаменел. Гуннар стоял по щиколотки в чьих-то вещах – очках, зажигалках, фотографиях, часах и нитках жемчуга. Вокруг простирался огромный круглый зал, залитый тусклым голубоватым светом. Весь он был заполнен огромными грудами всяческих мелочей, распотрошенными чемоданами, распоротыми сумками и брошенной одеждой.
Все это походило на склад в концентрационном лагере – недоставало лишь вырванных зубов.
Посреди находилось свободное пространство, залитое снопом света, в котором рядами стояли пустые саркофаги. Гуннар видел, как они проезжают мимо него в обратную сторону; на одном все еще виднелась намалеванная маркером надпись, обведенная кривым сердечком.
Раздался грохот, будто кто-то перекатывал вагонетки, и из темноты выехали прямоугольные формы, похожие на большие, поставленные торчком игральные карты. Он подошел к ним будто во сне, почти ничего не соображая, ошеломленный до предела.
Он узнал ее.
Стройное тело исчезло, осталась только нервная ткань. Красная сеточка нервов, вплавленная в прозрачную пластину – до мельчайшего волоконца, точно обрисовывающая уже несуществующие очертания тела, более густая на сосках, губах и подбрюшье. Все это походило на карту тела девушки, столь точную, что даже черты остались те же.
И глаза.
Глаза остались на месте, на призрачном, будто вытканном из алых кружев лице. Полные ужаса, отчаянно глядящие глаза.
Глаза, в которых застыла мольба.
Мимо прокатились на ржавых роликах десять таких же поставленных стоймя пластин, пока все они не остановились посреди зала, под снопом света.
А потом они одна за другой устремились вверх, прямо в яркое сияние.
Гуннар не знал, что это значит.
Модули памяти для какого-то адского компьютера? Запасные части? А может, нейронная разновидность каторжников?
Где-то за его спиной послышался звук, будто остатки воды стекали в слив ванны. Мокрый и булькающий.
Обернувшись, он впервые в жизни увидел Иного, и холодный каменный паралич сковал его ноги.
Эльф был очень худ и очень высок – три с лишним метра ростом, с необычно вытянутым лицом и огромными влажными глазами, в которых таилась древняя мудрость Вселенной. Тело Иного будто состояло из голубой жидкости – прозрачное, с плавными очертаниями: внутри мерцали какие-то замысловатые органы, фосфоресцирующие разными цветами, словно некие глубоководные создания.
Гуннар попытался закричать, но с его губ сорвался лишь хрип.
Эльф едва заметно покачивался, будто водоросль на дне спокойного водоема – легкими незаметными движениями, будто лишенное костей существо. Мерцающие внутри него огни напоминали неоновый сад.
Глаза Иного вспыхнули зеленью и золотом, будто глаза бабочки, – и Гуннар вдруг вновь обрел способность двигаться.
Он отскочил на шаг назад – и сошел с ума.
Мгновенно, будто кто-то щелкнул пальцами. Ощущение было такое, словно в голове у него лопнул большой мыльный пузырь, скрывавший внутри безумие.
Гуннар на негнущихся ногах двинулся к выходу, отчаянно пытаясь собраться с мыслями и сосредоточиться настолько, чтобы предупредить других. Слова разбегались в разные стороны, будто рыбки в аквариуме. Он попытался что-то сказать, но не смог вспомнить ни единого слова.
То, что он намеревался сообщить, можно было выразить лишь криком – и он закричал.
Он помнил только, что нужно выйти наружу. Шел будто робот, а внутри мозга один за другим лопались очередные мыльные пузыри, гася остатки мыслей.
Когда он наконец вышел, люди уже казались ему бесформенными фигурами, не ассоциировавшимися ни с чем конкретным. На мгновение зрение Гуннара обострилось, и он увидел перед собой силуэт высокого мужчины с рюкзаком на плече. Гуннар схватил его за полы рубашки, пытаясь как можно отчетливее выразить последнюю оставшуюся в голове мысль.
– Бегите! Это все ложь! Они нас убивают! – Но он знал, что из его рта вырывается лишь невнятное бормотание.

Празднество в Венеции

Вацек не мог поверить, что заблудился. Туристические проспекты в буквальном смысле советовали в качестве прекрасного романтического приключения именно это: «Потеряйся в Венеции!» Ну и вот тебе раз – он на самом деле потерялся.
Хуже того, он потерял и Каролину. В первое мгновение ему это даже понравилось. Они пустились в какой-то дикий хоровод арлекинов, докторов, пульчинелл и обычных сумасшедших где-то за площадью Святого Марка, но то была понятная, знакомая туристам Венеция, полная витрин магазинов с муранским стеклом, кондитерских и указателей. Гремела музыка, трещали фейерверки, слышались крики на миллионе языков и свист. Конец карнавала в Пресветлой Венецианской Республике. Кто-то угостил его вином из горла, кто-то подсунул косяк. А где-то за мостом Риальто толпа поредела, хоровод распался, все разбились на группки, и вдруг оказалось, что Каролины нигде нет. Вокруг слышались смех и чужие слова. Он видел только маски. Маски из папье-маше, кожи, фарфора и пластика. Белые, черные, пестрые, гладкие, украшенные перьями и блестками. Не видел он только Каролину.
Ему казалось, будто еще на Риальто она сказала ему что-то вроде: «Вернемся на Сан-Марко». Вацек надеялся, что она в самом деле вернулась, хотя начинал уже слегка беспокоиться. Здесь не осталось ни магазинов для туристов, ни огней, зато были темные переулки, обшарпанные стены и зияющие темнотой окна. Он шел, полагаясь на собственное чутье – как ему казалось, туда, откуда пришел, но, куда бы ни сворачивал, натыкался на очередной грязный канал шириной самое большее в три метра, извивавшийся среди стен. Он даже не мог идти вдоль берега, поскольку набережной не было. Только затянутая мглой зеленоватая вода, покачивающиеся на небольших волнах одинокие гондолы и моторные лодки, поблескивающие чернотой и хромированной оковкой будто гробы, да облезлые двери, хлопающие под ударами волн. Потом снова очередные calle – переулки шириной в метр, вьющиеся, словно ущелья, между покрытыми грибком стенами.
Названия этих переулков совершенно ничего ему не говорили, а единственные указатели, которые ему встречались, упорно направляли его к «Ferrovia» или «Piazzale Roma». Толку от них было никакого – имелся в виду вокзал, находившийся на другом конце города.
Он решил положиться на слух, но это не помогло. Крики, смех и пение доносились со всех сторон. То и дело в конце улочки кто-то пробегал, трещали фейерверки.
Очередной перекресток, очередное calle. Грохочущее из какого-то магнитофона техно. На грани видимости в клубах тумана стояла женщина в кринолине и белой маске, закрывавшей глаза и одну щеку; вокруг головы маска превращалась в большой полумесяц, раскрашенный красными и черными треугольниками.
Вацек позвал ее по-английски, но незнакомка повернулась, взмахнув кружевами, и скрылась в туманных испарениях. Остались лишь переулки между бурыми стенами, закрытые витрины магазинов и мокрая брусчатка под ногами. И еще эхо смеха и криков, мечущееся по каменно-водному лабиринту.
Вацек был вне себя от злости. Он не относился к числу тех, кто легко теряется, а принадлежал к числу тех, кто всегда побеждает. У него были серебристый БМВ, руководящий пост и молодая жена, и он умел зарабатывать. Он не мог заблудиться в этой низкопробной гребаной Венеции, будто какой-то неудачник, ведь никого не презирал так, как людей, у которых что-то не получается.
Он оказался на неправильной формы площади, достаточно большой для Венеции. Здесь играл старомодный оркестр, бил барабан, развлекалась довольно многочисленная толпа – все в исторических костюмах: женщины в кружевных кринолинах, мужчины в белых париках с локонами, черных бархатных плащах и треугольных шляпах. И, естественно, всё те же проклятые жуткие маски. Вацек решительно шагнул в толпу, намереваясь спросить у кого-нибудь дорогу. Танцующие толкали его, кто-то в белой маске с похожим на клюв цапли носом вручил ему бутылку сладкого красного вина. Он выпил.
Спиной к нему стояла девушка, ее перевязанные бархатной лентой волосы черной рекой падали на плечи. Он надеялся, что она хотя бы немного знает английский. Ну почему эти чертовы макаронники не учат языки?!
– Простите, в какую сторону к мосту Риальто? Пьяцца ди Сан-Марко?
Она повернулась к нему, и он увидел карие глаза в вырезах черного бархата, полные коралловые губы. Взяв у него бутылку, она сделала большой глоток, а потом ласково обняла Вацека за шею и поманила пальцем. Он пошел за девушкой, проталкиваясь сквозь скачущую и извивающуюся толпу. В лицо ему ударила фотовспышка какого-то японца.
Девушка вела его вовсе не к мосту, а в подворотню – мрачную, пахнущую плесенью, горелым оливковым маслом и чесноком. Опершись о стену, незнакомка одним рывком растянула шнуровку корсета и с шорохом задрала кринолиновую юбку, после чего привлекла Вацека к себе. Он почувствовал ее сладкие от вина холодные губы и шершавое прикосновение бархата над ними.
Она не произнесла ни слова, лишь один раз прошептала: «Caro mio». На площади с оглушительным грохотом взорвались фейерверки.
То был второй подобный номер, который ему удалось выкинуть с тех пор, как они приехали с Каролиной в Италию. Первый раз – в отеле, сразу же после приезда, когда он спустился вечером в бар, буквально на часок. Жена чувствовала себя усталой с дороги и пошла спать. Хватило десяти минут разговора с какой-то немкой и краткого визита в ее номер на третьем этаже. Он обожал такие вещи.
Две ходки налево во время свадебного путешествия – это воистину нечто! Он даже на мгновение ощутил нечто вроде угрызений совести, что с ним бывало редко. Что ж, когда мир полон течных сук и не умеющих этим пользоваться слезливых неудачников, жаль, если оно пропадет впустую. Может, через месяц после свадьбы это и в самом деле чересчур, но, с другой стороны, предназначение жены заключалось в том, чтобы обеспечить дом и семью. Она должна быть чистой и скромной, а для забавы служили шлюхи вроде этой. Нельзя же себе отказывать во всем. Если каждый день превращаешься в идеальную машину для зарабатывания денег, почему бы иногда немного не развлечься?
Вернувшись на площадь, он нашел свою бутылку на краю старого колодца. Девушка вышла следом за ним и тотчас же смешалась с толпой. Дорогу к Риальто он так и не узнал, но, по крайней мере, у Вацека поднялось настроение. Каролина все равно уже наверняка вернулась на Сан-Марко. Он решил допить вино, потанцевать, а потом снова спросить дорогу.
Возможно, с подобным же результатом.
– Браво! – крикнул стоявший прямо перед ним мужчина в черном и зааплодировал. – Чувствуется дух карнавала, – он говорил по-польски, но с заметным певучим акцентом. На нем были черный плащ-табарро, треугольная шляпа и угловатая белая маска, расширявшаяся надо ртом, будто лемех плуга. Лишь глаза в отверстиях казались странно, неправдоподобно старыми. – Любую можно поиметь. – Мужчина широким жестом обвел танцующую толпу, даже арлекина на ходулях, изрыгавшего струю оранжевого огня. Рядом жонглировала факелами босая кудрявая девушка в цыганской одежде. – Любую здесь и любую везде. Любую.
Вацеку ничего не оставалось, как широко улыбнуться и предложить незнакомцу бутылку. Ему это понравилось. Он сам всегда так говорил. Тот протянул руку к вину.
– Grazie.– Мужчина сделал под маской большой глоток и вернул бутылку. – У тебя будут все, кого только пожелаешь, но ты никогда не утолишь жажду. Это желание вечно как огонь в чреслах. И ни одна уже не поможет. Даже на мгновение. Никогда. Огонь никогда не гаснет. Это еще хуже, чем то, что довелось испытать Танталу.
Вацек пристально посмотрел на итальянца и уклончиво ответил:
– Не жалуюсь. А ты хорошо говоришь по-польски.
– Я путешествовал, – улыбнулся тот под маской. – Но только теперь, у себя дома, встретил брата. Повеселимся! – внезапно воскликнул он, воздевая к небу руки. – Карнавал заканчивается! Наступает пост!
Он протянул руку:
– Джованни Джакомо Казанова де Сенгальт. Военный инженер.
Вацек ответил на его рукопожатие. Придумал же. Не слишком оригинально.
Загрохотали фейерверки. Он повернулся, одарив сумасшедшего незнакомца доброжелательной улыбкой, и смешался с толпой, решив хотя бы немного потанцевать, а потом отыскать свою серую мышку, которая наверняка всхлипывала в одиночестве где-нибудь под кампаниллой.
Он танцевал с незнакомыми женщинами, то и дело их меняя: брюнетками и блондинками, коренастыми и длинноногими. Все охотно к нему ластились, делились вином и перебирали пальцами волосы. А потом выбрался из плотной толпы, чтобы передохнуть, – и остолбенел.
На стене, окружавшей единственное на площади дерево, танцевала стройная брюнетка, удивительно похожая на Каролину – в точно таких же джинсах, но с распущенными волосами и расстегнутой шелковой блузке, под которой виднелись обнаженные груди. Это не могла быть Каролина.
Девушка, ритмично покачивая бедрами, обливалась шампанским. Вацек стоял с раскрытым ртом, чувствуя, будто превращается в камень. Это в самом деле была Каролина.
Без очков и заколки для волос, без куртки и в расстегнутой блузке. Его серая мышка, которая должна была обеспечить ему приличную, нормальную семью и дом. Его дом.
Ее заслонил мужчина в треугольной шляпе, и Вацек ошеломленно увидел, как тот пьет пенящееся вино, стекающее с тела его жены. Каролина обняла итальянца за шею и привлекла к себе, а потом соскочила со стены, обхватив его в поясе ногами.
На мгновение их разделила толпа.
– Брат! – крикнул мужчина в черном, представившийся как Джованни. – Брат мой! Любую можно поиметь!
Его рука оплетала талию Каролины, а Вацек не мог произнести ни слова.
Итальянец отпустил Каролину, с силой ухватил Вацека за голову и внезапно поцеловал в губы. Вацек вытаращил глаза, издал возмущенное «м-м-мпф!» и попытался оттолкнуть Джованни, но тщетно.
Вместе с кисло пахнущим поцелуем на него обрушились тысячи воспоминаний. Тысячи смуглых обнаженных женских тел, извивающихся во тьме среди дамаста и шероховатых кружев. Тысячи. Одна за другой. Потная, гладкая, исходящая похотью женская толпа. Влажные переулки Венеции. Тесная и темная Пьомба – воняющая каналом и плесенью нора под раскаленной свинцовой крышей Дворца дожей, где из-за стены доносились пронзительные вопли пытаемых.
Итальянец наконец его отпустил. Вацек пошатнулся на мокрой брусчатке и оперся спиной об окованную решетку дождевого колодца. Джованни внезапно взялся рукой за свое лицо.
– У тебя нет маски, – сказал он. – Что за карнавал без маски? Тебе она тоже нужна. – Он потянул за свою, которая начала отрываться с отвратительным треском, будто он сдирал ее вместе с кожей. – Prego.
Внутренность маски была влажной и горячей. Очень горячей. От нее жгло как огнем. Вацек вскрикнул и попытался ее снять, но почувствовал, будто та приросла к лицу. Он взглянул на Джованни и пронзительно закричал, увидев свое собственное отражение. Лишь глаза оставались странно, неправдоподобно старыми. Двойник, все еще обнимая одной рукой Каролину, снял с головы треугольную шляпу.
– A rivederci, брат. Теперь это твое королевство.
Толпа внезапно куда-то исчезла. Вацек остался на пустой площади, все еще пытаясь содрать маску, и смотрел на двух молодых людей, себя и Каролину, которые, обнявшись, уверенно шли в сторону моста Риальто, останавливаясь лишь затем, чтобы поцеловаться.
Он услышал звон колоколов Сан-Франческо делла Винья, которые отбивали полночь, объявляя о конце карнавала.
Начинался пост.
Время покаяния.

Таксидермист

– Сам себе не верю, – пробормотал Игорь, изо всех сил вглядываясь в туман и морось.
Он и в самом деле выглядел на извивавшейся через лес ухабистой дороге столь же неуместно, как и его «Шкода-Фабия-Комби». Ее миром был асфальт городских улиц, в крайнем случае автострады, перекрестки и бензозаправки, а не усыпанная гравием колея и пересекающие дорогу корни сосен, похожие на одеревеневших змей. Бизнес-центры, рестораны, неон реклам. Игорь умел выживать в городских джунглях, избегая стоящих в подворотнях коренастых подростков в спортивных костюмах или подавляя в зародыше любой скандал, который мог бы возникнуть на каком-нибудь собрании правления или в офисных коридорах. Теперь же он продирался сквозь глушь, а в багажнике покоился завернутый в толстую термопленку труп.
– Не верю, – повторил он, но это ничего не меняло. Пахан был мертв со вчерашнего дня. Игорь понятия не имел, что с ним случилось. Два раза в день он накладывал коту порцию консервов, подсыпал сухариков, выбрасывал наполнитель. Когда он возвращался с работы, кот обычно спал, свернувшись клубком в самом удобном кресле или на кровати. Утром он будил Игоря, толкаясь в глаз мордой с жесткими усами и истерически мурлыча. Речь шла главным образом об утренней порции консервов, которую Игорь доставал из холодильника сонный, в одних трусах, еще до того, как пойти в туалет. Ничто не предвещало катастрофы. Жизнь шла в размеренном ритме.
Во вторник Пахан попросту его не разбудил. Игорь был убежден, что тот проспал, и не стал трогать кота. Собственно, в утренней суете он просто забыл про Пахана. Заваривал кофе, одновременно чистя зубы, завязывал галстук, жуя ягодный кекс, потом схватил портфель и пошел на работу. Вечером кот лежал в той же самой позе – на боку, вытянув лапы. В приоткрытой пасти белели острые зубы, за приподнятым веком блестел один, черный как бусина, глаз. Кот явно испустил свой полосатый дух еще ночью.
Игоря охватила паника. Естественно, ему было жаль нахального мохнатого зверя, который успел стать частью его жизни за последние двенадцать лет. Но дело было еще и в жене с дочерью. Их любовь к Пахану граничила с одержимостью. Игоря никогда в жизни никто так не любил, как любили этого толстого полосатого кота самые близкие ему женщины.
«Если с котом что-то случится, я с тобой разведусь», – сказала ему на прощание Ирена. И это вовсе не звучало как шутка. О возможной реакции дочери, которую Пахан сопровождал с младенчества, не хотелось даже думать. Звоня из Норвегии, они в первую очередь спрашивали, как себя чувствует и что делает Пахан – который теперь лежал окоченевший и мертвый в сумке для замороженных продуктов.
В последний момент Игорь вспомнил абсурдный, невероятный рассказ друга и позвонил ему, чувствуя, как подкашиваются ноги.
Автомобиль выехал из леса на дорогу среди полей, обсаженную едва маячившими в тумане развесистыми вербами. Игорь облегченно вздохнул.
Дом, старый прусский особняк, возвышался среди сосен и берез, окруженный кустами жасмина. В точности так, как и должно быть.
Игорь стоял и с отчаянно бьющимся сердцем жал на кнопку звонка, пока его яростно облаивали две собаки, прятавшиеся где-то в кустах. То и дело между досками забора появлялись две грызущие штакетины морды, столь близко друг от друга, что казалось, будто хозяйство охраняют собачьи сиамские близнецы. Сумка с кошмарным грузом ударялась о ноги.
– Умоляю, будь дома, – простонал Игорь.
Прошла адски долгая минута, заполненная адским лаем, прежде чем наконец послышался женский голос: «Церби, в будку!» – и лай смолк.
– Прошу прощения, – сказала самая красивая женщина из всех, кого когда-либо видел Игорь, открывая калитку. – Похоже, выбрался из загона. Обычно мы спускаем его только ночью.
– Добрый день, – пробормотал Игорь, глядя в ее бесстыдно-сладострастные глаза цвета лазури и чувствуя, как краснеют щеки. – Я… я звонил… То есть… Я договаривался с паном, э-э-э… паном Романом…
– Муж в мастерской внизу. В подвале. Я вас провожу.
Девушке было самое большее лет двадцать пять, на ее плечи падала грива кудрявых волос цвета воронова крыла, а чертами лица она походила на арабскую принцессу. Шахерезада могла бы носить за ней шлейф плаща.
Хозяйка дома шла впереди, закутавшись в дождевик, перед Игорем в мокрой траве мелькали ее узкие босые ступни, от которых он не мог оторвать взгляда. Собаки уже не лаяли, лишь мелькнули где-то в тумане за сараем: бежали столь слаженно, что казалось, будто это одно двухголовое создание.
В доме царил полумрак. Пахло старым деревом и еще чем-то странным, наподобие канифоли. Шехерезада показала ему на какую-то дверь и зажгла свет, а затем исчезла за двустворчатыми дверями гостиной. Он успел увидеть сквозь щель, как плащ падает с ее плеч на пол, и его тут же поверг в ступор отблеск света на обнаженных смуглых ягодицах. Девушка свернулась в клубок в кресле напротив телевизора и потянулась к пульту. Игорь заметил шелковистую гладкую грудь, увенчанную острым соском.
На ведущей вниз лестнице в узком коридоре стояли чучела зверей. Кабан, зайцы, какие-то лисы. Игорь повесил плащ на раскидистые рога оленя, смотревшего со стены печальным стеклянным взглядом, и постучал.
– Войдите, – раздался голос. В то же мгновение олень протяжно заворчал, пошевелил головой и сбросил плащ на пол. Игорь не смог даже закричать, лишь издал жалобный мышиный писк и оперся спиной о дверь. Голова чучела вытянулась в его сторону, насколько позволяла закрепленная на деревянном щите шея, обнюхала Игоря и фыркнула опилками.
Чего-то подобного следовало ожидать, но одно дело услышать и совсем другое – увидеть собственными глазами. Его предупредили заранее, но он все равно едва не лишился чувств.
Дверь за спиной подалась. За огромным столом сидел худой мужчина с морщинистым лицом, в квадратных увеличительных очках с встроенной подсветкой. В руке он держал нечто, напоминавшее авторучку. Перед ним стояла белая рука скелета – кисть и полтора десятка сантиметров кости, торчавшей вертикально на столе, будто из-под него хозяина приветствовала сама Смерть. Игорь стоял не шевелясь, держа сумку с мертвым котом, и не мог произнести ни слова.
Авторучка в руке хозяина зашипела, выстрелив мелкими искрами. Костяные пальцы пошевелились.
– Ладно, поглядим.
Развернувшись на вращающемся кресле, он постучал по клавиатуре. Стоявший на столе компьютер выглядел весьма профессионально, то есть не имел корпуса, а все его электронные потроха валялись вокруг, подключенные лентами разноцветных кабелей.
Рука изогнулась, сгребла со стола большую монету и зажала ее между большим и указательным пальцами.
– Теперь внимание. – Хозяин нажал клавишу. Пальцы шевельнулись, монета перекатилась между фалангами до мизинца и обратно, а потом вдруг выпала, ударившись о стол. – Вот черт!
Сидевшая на подвешенной под потолком жердочке сова вдруг сверкнула кошачьими глазами и заухала. Игорь стоял не двигаясь с места, все так же не в силах вымолвить ни слова. И все же у него забрезжила надежда.
– Вам нравится моя сова? – спросил хозяин.
– Чучело?
– Конечно.
– У меня кот… умер, – наконец сообщил Игорь. Слово «сдох» в отношении, по сути, члена семьи показалось ему как минимум неуместным.
– Покажите.
Пахан оказался на металлической столешнице. В резком свете ламп он выглядел еще более мертвым, чем прежде. Насвистывая какую-то неопределенную мелодию, хозяин приоткрыл коту пасть, ощупал окоченевшие лапы, заглянул в глаза.
– Откуда у вас мой адрес? – строго спросил таксидермист. Очки увеличивали его глаза, из-за чего он походил на глубоководную рыбу.
– Мой друг… Вы делали ему попугая.
– Почему бы вам просто не похоронить животинку? Кошки живут меньше, чем люди. Нужно смириться с тем, что вы переживете несколько поколений. Так, как если бы у дерева был свой человек. Смерть вам не обмануть. Этого кота нет в живых – и ничего уже не изменить.
– Дело не во мне. Моя жена… и дочь… Они этого не вынесут. Монике двенадцать лет, она знала этого кота всю свою жизнь. Они его просто обожают. Ирена, моя жена, сказала мне когда-то, что, если с котом из-за меня что-нибудь случится, она со мной разведется. И это была не шутка. Сейчас они в Норвегии. Моя жена там работает. Научная стажировка. Она забрала дочку к себе на каникулы. Через три недели они вернутся. Я… заплачу. Пожалуйста.
– Ну ладно, ладно. Я люблю делать кошек. Они лучше всего у меня получаются. Я с них начинал. Мне подумалось, что если я сделаю кошку так, что никто не догадается, то с другими будут уже семечки. Это их изящество движений, грация… Знаете, в Америке и Японии тратят на подобное миллионы, но их роботы безнадежны. Они падают, ходят хуже, чем марионетки. Мои не такие. Никто не заметит разницы. Даже ваша дочь. Вы видели Цербера?
– Я видел двух собак…
– Это один пес. Двухголовый. Он состоит из Бурека, который умер от старости, и Шошона, который угодил под трактор. Уцелела только голова, и я решил сохранить обоих. Я их любил.
Он достал нечто вроде миниатюрной дисковой пилы и включил свистящий моторчик. Лезвие погрузилось в тело кота, проведя длинный прямой разрез. Шкура разошлась, обнажив синевато-розовые мышцы. Игорь вздрогнул.
Хозяин выключил мотор.
– Ладно, извините. Для вас это неприятное зрелище, но мне нужно поторопиться. Вы заморозили кота, но разложение теперь пойдет быстро. Полчаса, однако, ничего уже не изменят. Вы должны рассказать мне, как он себя вел. Что любил, как реагировал, вообще все. Не бойтесь. Мы сделаем так, что никто не заметит разницы.
– Он будет есть?
– Будет есть, испражняться, закапывать в лотке. Спать, мурлыкать и забираться на колени. Люди видят то, что хотят видеть. Полагаете, ваша дочь подумает: «Мой котик какой-то странный, это, наверное, робот»? Не беспокойтесь. Кошки у меня получаются лучше всего. Сядем наверху, и вы мне всё расскажете за чаем. Похоже, рюмочка вам тоже не помешает.
Игорь подумал, что рюмочка все же не превратится в магические «полпромилле», да и, похоже, в самом деле не помешает. Наверху таксидермист заглянул за двустворчатые двери.
– Дорогая, сделаешь нам чаю?
В ответ послышалось яростное шипение и какой-то треск, будто Шахерезада швырнула в него кружкой. Хозяин в замешательстве попятился и закрыл дверь.
– Пожалуй, сделаем себе чаю сами, – сказал он.
Они сидели в кухне за чаем и вишневой настойкой. Игорь рассказывал о своем коте, а таксидермист записывал. Пахло вишней и миндалем, в кафельной печи гудел огонь.
Девушка вошла внезапно и бесшумно, когда Игорь рассказывал, как Пахан как-то раз свалился в ванну. Даже в коротеньком халатике, который она все же надела, впечатление она все равно производила неслыханное. Появившись ниоткуда, бесцеремонно скользнула Игорю на колени, обняв за шею. Тот запнулся и замолчал. Шахерезада бесстыдно лизнула его в щеку и замурлыкала. Он замер, не имея ни малейшего понятия, что делать дальше. А потом она вдруг с силой укусила его за ухо и вышла из кухни.
Таксидермист сидел как ни в чем не бывало.
– Красавица, да? – со странной гордостью в голосе спросил он.
– Да… простите… – пробормотал Игорь, потирая ухо, которое пылало будто облитое кипятком. – Ваша жена… гм… скажем так… несколько странная.
– Ну да… – печально ответил таксидермист и вздохнул: – Я же вам говорил, что кошки получаются у меня лучше всего.

Выходные в Осэкозе

Если кто-то стоит на балюстраде террасы на высоте семидесятого этажа, широко расставив руки, в самом деле можно подумать, что он как минимум устал.
Перед Норманом открывался отсюда прекрасный вид на все здание. Проект назывался «Серебряная Гора». Бизнес-центр был построен в виде горной вершины, естественно, не столь неправильной формы, как настоящая гора. Внешне кажущиеся случайными изломы и уступы скрывали за собой окна и балконы, кабинеты с панорамным видом на город, так что неровную каменную поверхность здесь заменяли стеклянные плоскости. Однако с расстояния в несколько десятков метров и даже с балюстрады на вершине создавалась полная иллюзия вытесанной из голубого хрусталя горы, с поросшими кривыми японскими кедрами террасами в окружении мраморных скал и даже водопадом, который изливался из стены на уровне пятьдесят шестого этажа, обрушиваясь мерцающим каскадом в неправильной формы бассейн на двадцатом. Вода обращалась по замкнутому циклу, стекала прозрачной завесой за стеклами кабинетов менеджеров, директоров и брокеров, а после падения на скалистое дно бассейна возвращалась с помощью насосов на пятьдесят шестой этаж. Заодно вращала турбины, от которых частично питались насосы.
Весьма экологично.
«Какая же мерзость этот мир», – подумал Норман, а затем раскинул руки и рухнул плашмя вперед, будто сбитое с ограждения распятие. Словно об эластичную стену, он ударился о сгустившийся на такой скорости до консистенции студня воздух, который разрывал легкие, грохоча и свистя в ушах. Обложенный камнями и окруженный соснами бассейн промчался мимо и унесся куда-то вверх. Нормана несколько раз перевернуло, и он как раз находился на высоте пятнадцатого этажа, когда в небесной голубизне внезапно открылась дверь, впустив прямоугольник белого света. Вошла Розовая Пантера с круглой бомбой в лапе и произнесла голосом шефа:
– Норман, зайди ко мне в кабинет.
Фитиль догорел до конца, и бомба взорвалась розовыми зигзагами, а Норман очутился в собственном кресле.
Он снял виртуализатор, помогая себе зубами, отстегнул липучки управляющих перчаток и потер лицо.
Внутренность ангара была уставлена пультами графических станций и компьютерными столами. Повсюду, куда хватало взгляда, господствовала Серебряная Гора – в виде чертежей, рисунков, распечаток и проектов, в разрезе и во всех подробностях. На стоявшем посреди зала круглом постаменте медленно вращалось ее завершенное изображение, мерцая, словно огромная глыба горного хрусталя. Вокруг лежали груды плоских коробок из-под пиццы, упаковок из-под пикантных крылышек или креветок, оберток от бутербродов, пирамиды одноразовых баночек из-под кофе эспрессо с химическим подогревом и стопки бумажных стаканчиков. В воздухе висел тяжелый запах пота, дыма и кофе. Запах законченного тяжкого труда.
Большинство сотрудников бродили будто мухи в смоле, вяло собирая свои вещи. На запихнутом за копиры матрасе спали Мариола и Войтек. Милош дремал на пульте графстанции, обхватив голову руками, с которых так и не снял управляющие перчатки. В окне виднелись поросшие молодой травой плиты старого аэродрома и, перед входом в ангар, вытянувшаяся на лежаке Ирена, положившая длинные ноги на складной столик в окружении пустых банок из-под «йомсборга». Рядом с ней находился открытый туристический холодильник, но заместительница шефа явно дремала в лучах утреннего солнца, с наполовину опорожненной банкой в безвольно свисающей руке.
Норман встал с кресла, с отвращением глядя на невероятную груду мусора и отбросов вокруг, будто выброшенную штормом на берег.
Клетушка шефа располагалась на антресоли, под крышей ангара. Беспорядка там было меньше, чем в рабочем помещении, поскольку шеф уже две недели почти там не бывал, сидя внизу за графстанцией. Теперь он сидел развалившись в кресле, явно сражаясь с потяжелевшими веками, и курил огромную сигару «Корона». При виде Нормана он улыбнулся своей заученной «мотивирующей» улыбкой, которая совершенно ничего не значила.
– Почему не едешь с нами на Мальдивы? – с ходу спросил он. – Ты не рад, что мы продали «Гору»?
– А с чего я должен радоваться именно на Мальдивах? Мне нужно ехать в Штильбарк. Я тебе уже полгода об этом твержу.
– Обязательно именно тогда, когда мы выиграли? Все жалеют, что ты не едешь. И мне тоже жаль. Это не какой-то зачуханный корпоратив или интеграционный уикенд. Мы продали этот проект, фирма в плюсе, в загашнике у нас комплекс «Замковые Ворота». Можем жить спокойно по крайней мере полтора года. Мне хотелось сделать всем подарок.
– Ромек, пойми, я получил пропуск. Его просто так не выдают. Если я завтра не поеду, он пропадет. Опять все сначала.
– Что тебя туда так тянет? Закрой дверь. Норман, это ненормально. На Мальдивах тоже есть девушки, если об этом речь, но, по-моему, тебе вовсе незачем…
Норман оперся о стол и наклонился к начальнику.
– Ромек, дорогой мой босс, – ты что, решил, будто я секс-турист, да? Я, шеф, родился в Осэкозе. И жил там до двадцати лет. Там моя мать, брат, сестра, которая растит моего племянника. В Штильбарке.
– Господи… Прости. Откуда я мог знать? Почему ты их оттуда не вытащишь? Ведь ты же мог бы им как-то устроить…
– Они не хотят. Веришь? Боятся. И что мне делать?
– Прости, – повторил шеф. – Глупо вышло. Но я всерьез подумал, будто у тебя крыша поехала. – Он обвинительно нацелил на Нормана палец. – Мы заработались. Все. Тебе нужно отдохнуть – вот что. Понимаю, что тебе надо ехать, но ты должен и прийти в себя. Надо же – прыгнуть с крыши!
– Дешевая психология. Просто хотел взглянуть на водопад.
– Ну да, как же.
– А ты, шеф, влез в мой компьютер. Некрасиво, уж извини. Я могу ехать?
– Можешь, конечно. Конструктивные узлы проверил?
– Я сымитировал ураган. Держатся как влитые. Мне нужно, понимаешь?
– Иди уже к черту. Приятных выходных, Норман.
Норман вышел из приземистого ангара и потащился на парковку. Уже две недели их автомобили практически не покидали своих мест у ограды. Норман нашарил в кармане пульт. Его ярко-желтая спортивная «Татра-Пульсар» дважды пискнула и начала сворачивать крышу, которую Норман поставил еще в середине апреля, когда начался этот страшный марафон из-за «Серебряной Горы». Если пятнадцать дней живешь на рабочем месте – откуда тебе знать, не пойдет ли дождь?
Начинался прекрасный весенний день. На другом краю аэродрома, у ангаров аэроклуба, кто-то страдающий бессонницей мучил двигатель копии триплана-«фоккера». В небе заливался истерическим щебетом жаворонок. Норман бросил пиджак на пассажирское сиденье и торжественно пообещал себе, что в ближайшие недели будет в это время возвращаться домой с развлечений, а не с работы.
«Пульсар» блеснул ему в глаз датчиком и запустил подсистемы.
– Добрый день, Норман, – произнес автомобиль.
Норман, борясь с потяжелевшими веками, положил руки на маленький спортивный руль, после чего вздохнул и сдался. Он любил водить машину, но чувствовал, что еще немного, и у него от бессонницы начнутся галлюцинации.
– Режим авто. Домой. Стандартная трасса. Гибридный привод, старт: электродвигатель, на трассе перейти на водородный, стиль: агрессивный. Скорость: максимальная разрешенная.
Двигатель издал раздражающий свист, похожий на нарастающий звук реактивного самолета, который сменился едва слышным гудением. Норман подумал, что автомобиль с такой внешностью должен издавать оглушительный рев, а не жужжать, будто фен для волос.
Откинувшись на подголовник, Норман смотрел на поворачивающийся руль.
– Режим авто активен. Программа поездки принята, – бубнил «пульсар». – Внимание: предлагается корректировка маршрута. Сообщение о столкновении на мосту Грота. Красная пробка, порывами до черной. Предлагаемая коррекция: мост Бора, шоссе на Модлин, поворот на Непорент, шоссе вдоль Канала. Плотность движения: от зеленой до желтой. Предполагаемое время поездки: двадцать семь минут.
– Разрешаю корректировку маршрута. Включить проигрыватель, библиотека: классическая музыка. Произведения: «London Calling», «Man in the Long Black Coat», «Red Right Hand», «Road to Hell».
Он надеялся, что серьезная музыка хотя бы немного его разбудит.
Выходные в Осэкозе. Он сам не знал, радоваться ему или бояться. Ему подумалось, что, может, все же стоило бы поехать на эти самые Мальдивы.
Всю дорогу до дома у него то и дело закрывались глаза, но он так и не заснул.

* * *

Покинутая две недели назад квартира показалась ему почти чужой. В воздухе висела странная затхлость. На столе обнаружились остатки гавайского салата, которым Норман завтракал в середине апреля. Он бросил пиджак в сторону вешалки, но, естественно, не попал.
– Вот я и дома, где все мне знакомо. Вернулся с работы, отдохнуть охота, – нараспев произнес он.
– Пароль принят. Режим охраны деактивирован. Добрый день, Норман, – сказала квартира. – Хочешь прослушать сообщения?
– Упорядочить! – ответил Норман, идя в кухню и принимаясь за уборку.
– Категория: спам…
– Пропустить, удалить.
– Принято. Категория: личное. Отправитель: «Зазуля». Содержание…
На полпути к кухне замаячил призрак худой высокой девушки с торчащими вокруг головы, будто иглы рыбы фугу, волосами.
– Привет. Помнишь меня? Мы встречались на вечеринке у Покойника. Помнишь ванную?
– О господи, помню… – простонал Норман.
– Я хотела сказать, что тогда было зашибись. Если вдруг…
– Удалить.
– Принято. Категория: деловое. Отправитель: детектив Рыбчинский. Содержание…
Детектив материализовался, сидя в ортопедическом кресле, одетый в пушистый халат. Он рассказывал, что когда-то его избили, и с тех пор у него были проблемы с позвоночником.
– Я звоню по поводу вашего поручения. По имеющимся на данный момент сведениям, ни один, повторяю, ни один человек по имени Гжегож Карвиновский не пересекал границу Особой экономической зоны Поморье-17. Ни легально, ни нелегально. Ни в одном иммиграционном пункте также не появлялся человек, имеющий предоставленные вами опознавательные параметры генетического кода, выдавая себя за кого-то другого. Никого похожего не удалось пока что найти и среди работающих вчерную. Насколько мне известно, наших вообще не интересует, каким образом человек пересек границу, так что этот ваш зять должен был полностью свихнуться, чтобы не зарегистрироваться. Он получил бы немного денег, суп, крышу над головой, его направили бы на какие-нибудь курсы, а может, и на работу. Уже два года каждого кибуца встречают с распростертыми объятиями. Есть ничтожный шанс, что по каким-то причинам он не смог или боялся, но все равно должен был где-то появиться. Сомневаюсь, чтобы он сразу поехал в Европу, поскольку, по вашим словам, у него не было никаких средств. Могу побиться о заклад, что он до сих пор находится на территории какого-либо из Осэкозов. Теоретически он мог покинуть семнадцатую зону и оказаться в другой. Или что-то случилось с ним там, на месте. Это все, что мне известно. Так или иначе, вряд ли он пересек границу. Раз уж вы туда едете, можете заявить о его пропаже местной полиции, хотя не советую. Если с ним ничего не случилось, вы только сделаете ему хуже. Можете поручить мне расследование по ту сторону, но это будет недешево. Кибуцы не позволят, чтобы кто-то вроде меня там лазил и вынюхивал. Когда вернетесь, поговорим. Отчет высылаю по электронной почте. Всего доброго.
– Сохранить для анализа. Каталог: личные, подкаталог: зять. Запаролить. Пароль по умолчанию.
– Принято.
Норман прибрался в кухне, принял душ и рухнул на кровать.
– Восемь часов сна. Режим: полная блокада. Не соединять никого, кроме тех, кто назовет тревожный пароль. Постепенная побудка, шестнадцать тридцать.

* * *

– Просыпайся, Норман, новый день настает! Просыпайся, новый день настает! Бьют вовсю колокола… – Шум вокруг напоминал обезумевший хор миллионов воробьев и соловьев, но слова звучали вполне отчетливо.
– Во имя всего святого, деактивация! – заорал Норман. – То есть это… экстраполяризация, магнифициенция, Навуходоносор полная жопенция! Я проснулся! Свет: уровень ноль! Температура по умолчанию!
– Добрый день, Норман. Побудка деактивирована. Время – шестнадцать тридцать, до отъезда остается семь часов.
Норман помассировал онемевшее, скользкое от пота лицо. В спальне стояла жара будто в сауне, а лампы пылали, словно прожекторы на стадионе. Кому-то в свое время пришло в голову, что для того, чтобы естественным и здоровым образом проснуться, следует постепенно оказаться на жаре под открытым солнцем, среди щебета птиц. Солнышко уже встало, становится тепло и светло, птички поют.
– Добрый день, Норман, – сказал холодильник.
– Добрый день, Норман, – сказал душ.
– Добрый день, курва, – ответил Норман.
Он начал паковать вещи, тщательно выбирая одежду. Одно из первых правил в Осэкозе гласит: не привлекать к себе внимания. Он не мог одеться ни как обычно, ни тем более в элегантный черный пиджак, расшитый стеблями бамбука. Вокруг сразу же собралась бы толпа. Кому-то наверняка захотелось бы любой ценой купить, получить в подарок или в крайнем случае украсть его наряд. И прежде всего – на него постоянно бы таращились. Хуже того, погода могла испортиться. В начале мая порой бывает жарко, но может и вдруг повеять арктическим холодом.
Норман подготовил меньше всего бросающуюся в глаза одежду, большую часть которой обычно носил на садовом участке: черный свитер, однотонные джинсы цвета хаки, туристические ботинки.
Проблемы начались с подарков. Ввоз чего бы то ни было в Осэкоз – в немалой степени лотерея, большая интрига и поединок человека с бездушной машиной, а вдобавок ко всему состязание в хитрости и жадности между человеком и чиновником. У Нормана имелись свои методы, но ни один из них не был стопроцентно надежным. Он подготовил арсенал из нескольких трюков, рассчитывая на везение. Часть вещей все равно пришлось бы купить по дороге.
Норман чувствовал себя будто шпион, отправляющийся на задание во вражескую страну, а не как человек, едущий навестить родных. Новичком он не был. Наличные: кибуцы пересчитывали евро в экобоны по фантастическому, абсурдному курсу один к одному, и простака, попытавшегося вставить куда-либо чип, тут же ограбили бы на месте. Впрочем, все вопросы решались наличными, так что у него имелся запас денег в банкнотах небольших номиналов. Сняв свои часы, титановый «тагхейер», он надел одноразовые, с рекламой какой-то строительной фирмы. Норман знал, что даже они произведут немалое впечатление, если кто-то их заметит. В часах имелись радио, будильник и компас. Он положил в сумку еще двое таких же. Подобный подарок, предложенный кому следует в нужный момент, в Осэкозе мог спасти жизнь.

* * *

Автобус катился сквозь ночь. Норман смотрел на странный, зеленый, словно дно аквариума, пейзаж в свете ноктовизоров. Ему было немного страшно и немного грустно. Он убеждал себя, что это все из-за чрезмерной переработки, но ничто не помогало. Норман чувствовал себя крайне уставшим, и вместе с тем ему казалось, будто его жизнь напоминает дешевый пластик. Он проектировал очередные здания, сидел дома, пялясь в экран на стене и живя намного более интересной, хотя и вымышленной жизнью героев фильмов, торчал на балконе со стаканом в руке, глядя на паруса в водохранилище, или вел пустые и глупые беседы с призраками людей, находившихся порой в сотнях километров от него, – все это было каким-то ненастоящим и плоским. Жизнь в Осэкозе, может, и была тяжела, но выглядела куда более реальной. Ему казалось, что, если бы он там жил, у него нашлось бы намного больше поводов для радости. Достаточно было купить футболку или кусок ветчины – и человек радовался будто ребенок. Что ему пришлось бы теперь сделать, чтобы ощутить такое же счастье, как в тот раз, когда Марианне удалось обмануть гарпий и они сумели встретиться у костра на берегу озера? Он вспомнил ночные разговоры за бутылкой дрянной водки и единственным огурцом. Там друг был другом, враг врагом, а жизнь имела настоящий вкус и запах.
Норман погасил окно, и мир потонул в смолистой черноте. Какое-то время он читал «Вестник», но именно те статьи, которые его до этого интересовали, не обновились. Выключив газету, он сложил лист вчетверо, чтобы тот поместился в кармане кресла. Там нашелся еще набор проспектов фирмы, организовывавшей поездки.
– Посмотрим, что нового дома, – пробормотал он.
«Особые экономические зоны возникли тридцать с лишним лет назад как социальный эксперимент, – гласил первый проспект. – Они должны были завершить постоянный и все больше обострявшийся конфликт между гражданами европейских стран, которые исповедовали полностью противоположные и непримиримые философии и стили жизни, по-разному понимая роль государства, гражданина и закона. Пока не было решено, что обе эти концепции будут реализованы одновременно на разных, выбранных посредством плебисцита территориях, конфликт приводил ко все более растущей социальной напряженности, вплоть до кровавых событий 2020 года. В настоящее время, три с лишним десятилетия спустя, стало понятно не только то, что существование обеих зон – уже не эксперимент, но и то, что следует говорить о двух разных Европах, отличающихся друг от друга, но живущих плечом к плечу в одной государственной структуре. Благодаря этому граждане каждой из них могут реализовать именно такой образ государства, который ближе всего их мировоззрению; более того, они всегда могут выбирать, в каком государстве хотят жить. В настоящее время выбор между свободой личности и безопасностью, между индивидуализмом и коллективизмом, между экономической свободой и опекой со стороны государства, а также между правом на риск и правом на безопасность, между реализацией личных амбиций и построением всеобщего блага, является для европейцев уже не дилеммой, а постоянно открытой возможностью».
– Бла-бла-бла, – буркнул Норман, пролистывая проспекты. Его интересовало нечто совсем иное – что теперь можно ввозить, что можно говорить публично, а также какие слова, понятия и поступки в последнее время были запрещены. Вот только таких подробностей в проспектах не содержалось.
Имелись лишь самые основополагающие предупреждения:
«Помни! На территории Особой Экономической зоны запрещено курение табака в любых общественных местах. Нарушение данного запрета является ПРЕСТУПЛЕНИЕМ!
Помни! Всегда носи при себе удостоверение личности и предъявляй его по любому требованию служб правопорядка. Никакие другие документы не признаются. Отсутствие документов является ПРЕСТУПЛЕНИЕМ!
Помни! В Особой Экономической зоне употребление алкоголя в общественном месте является ПРЕСТУПЛЕНИЕМ!
Помни! Рассказывание анекдотов на тему социальной политики зоны, проблематики взаимоотношения полов, здорового стиля жизни, нехристианских религий, культур, отличных от патриархальной западной, а также изображающих в неприглядном свете меньшинства и каким-либо образом касающихся женщин, является ПРЕСТУПЛЕНИЕМ!
Помни! Особь-самец, обвиненная в сексуальном домогательстве, должна представить доказательства своей невиновности!
Помни! Какой-либо имеющий сексуальный подтекст физический контакт с женщиной, которая в любой форме и в любой момент не выразит или не подтвердит полного согласия, является НАСИЛИЕМ.
Помни! Оценка того, имеет ли контакт сексуальный подтекст, всегда зависит от женщины.
Помни! Пользование услугами проституции в какой бы то ни было форме является ПРЕСТУПЛЕНИЕМ!
Помни! Употребление выражений, которые могут быть сочтены унижающими достоинство, является ПРЕСТУПЛЕНИЕМ!
Помни! Признание твоего поведения сексуальным домогательством зависит исключительно от субъективной оценки со стороны подвергшегося ему лица. Домогательство может заключаться в высказывании, демонстративном молчании, взгляде, прикосновении в любой форме, избегании взгляда, а также вызывающей одежде и провоцирующих гримасах. Сексуальное домогательство является ПРЕСТУПЛЕНИЕМ!»
Все это было напечатано на четырех страницах, но материал явно предназначался для новичков, к тому же его писал идиот. Правда на самом деле была такова: можно все – нужно только уметь.
Примерно как с курением. Следовало курить как можно более небрежно свернутые самокрутки или табак в маленьких трубках, делая вид, будто это конопля. Табак был запрещен, но на ганджубас смотрели сквозь пальцы.
Правила стоило изложить проще: «Никогда не заговаривай с незнакомыми. Никогда не оставайся один на один с посторонней женщиной или ребенком. Не поднимай глаз. Молчи. Будь невидимым. Что бы ты ни делал, лучше, чтобы никто этого не видел и никто об этом не знал. Не доверяй полностью никому».
И самое важное: «Если захотят, тебя всегда прищучат. Если не увидят – может, не захотят».
За два километра до границы Зоны номер 17 автобус въехал на парковку у ночного супермаркета. Внимательный наблюдатель многое мог бы узнать о положении дел в Осэкозе, читая вывески о скидках. В этих магазинах снижали цены на товары, пользовавшиеся в Зоне самым большим спросом. Некоторым удавалось делать на этом кое-какой бизнес, но единственную плату, на которую они могли там рассчитывать, получить можно было лишь натурой.
Хитом любого сезона становилась консервированная еда – армейские и туристические пайки, сублимированные или закатанные в жестянки. Их можно было просто запереть в шкафу и хранить. В магазинах Осэкоза были доступны без карточек почти все основные продукты – хлеб, каши, макароны, уксус и соевая еда нескольких сортов. Большинство – только одного вида. Молочные продукты получали по карточкам, поскольку в них содержался холестерин, как и мясо – если оно и имелось, то обычно в виде фарша. Теперь же оказалось, что по каким-то непонятным причинам у кибуцев возникли проблемы с солью и сахаром. Всегда прекрасно шли разнообразные приправы – соевый соус, травяные смеси, табаско, разные маринады и острые соусы. Причина была проста: с их помощью можно было превратить безвкусную, однообразную и диетическую жратву в что-то съедобное. Власти по неясным причинам смотрели на это косо, и пресса Зоны была полна тревожных статей о невероятном вреде всяческих приправ.
Идеальным товаром оставался качественный алкоголь. Дешевый виски, метакса, ром и коньяк с незапамятных времен являлись заменителем валюты, так же как и табак. Покупки, однако, следовало делать с учетом двадцатикилограммового лимита на ввоз, поэтому Норман обычно приобретал табак для самокруток и коньяк. Не забыл и о сладостях и фруктах для маленького Кубы. В Осэкозе фрукты, по сути, ограничивались яблоками и сливами, а сладости – несколькими местными странными изделиями. Некоторые Норману даже нравились, например, драже из сухого молока или таблетки из сахарной пудры.
Обычно он не любил делать покупки, а уж особенно терпеть не мог посещать гипермаркеты. Но на этот раз они имели совершенно иное значение. Он чувствовал себя Дедом Морозом, готовящимся за полярным кругом к своей миссии. Для того, кто помнил нескончаемые очереди, списки и талоны в Осэкозе, обычный супермаркет превращался в волшебный Сезам.
В Осэкозе старались запастись всем, чем только можно.
Казалось, будто Норман должен помнить, каково это, – и все же он почти забыл про кофе.
Он понятия не имел, почему там отсутствовало что-либо похожее на кофе. Здесь, у самой границы, в магазинах лежали в буквальном смысле груды кофе в виде зерен, порошка и гранул. Целые Альпы и Гималаи кофе, причем некоторые сорта – наверняка по карману жителю Зоны, заработок которого составлял эквивалент неполных ста евро. Даже если предположить, что все должны получать лишь самые дешевые и худшие, зато справедливо распределяемые товары, все равно выбор у них должен быть значительно больше. Откуда же тогда нехватка кофе? У них имелся один вид карандашей, один вид тетрадей, один тип лампочек, один сорт паштета – и все равно вечно что-то отсутствовало в продаже.
Некоторых товаров не было потому, что их сочли неполиткорректными. Иметь их не запрещалось, но в магазинах они не появлялись. А других просто не было – и все: то батареек, то спичек, то ботинок.
Норман едва дотащил нагруженную тележку до автоматической кассы. Товары на ленту выкладывал минут пять. У са́мой кассы схватил еще упаковку одноразовых шариковых ручек, какие-то соленые орешки, лезвия для бритвы и пачку батареек. Вспомнив, что Куба по секрету просил его привезти чистые карты памяти, он снова помчался в отдел электроники, пока камера кассы поглощала приобретения. В автобус отнес четыре набитых пакета из биоразлагаемой пленки, а заплатил меньше, чем обычно за покупки на неделю. Расстегнув дополнительные отделения своей сумки, он превратил ее в тюк наподобие армейского вещмешка.
В Осэкозе всему этому, включая дешевые шариковые ручки, предстояло превратиться в сокровища, доставив кому-то радость.

* * *

К границе они подъехали около четырех утра. Оказалось, что придется ждать. Въезд в Зону на личных автомобилях был запрещен, в очереди ждали еще три автобуса. Идея заключалась в воспитании у граждан любви к экологическому общественному транспорту, и вопрос решился посредством так называемой технологической смерти. Пока народ не полюбит автобусы, не будет новых автомобилей – за исключением, естественно, тех, которые выделялись в соответствии с необходимостью и заслугами. Остальные жители Зоны тратили полжизни на то, чтобы оживить страшных механических зомби, порой еще со времен до появления зон распределительной экономики. Один за другим они терпели поражение и, оплакав проржавевший труп, вставали в очереди длиной в несколько сот метров к остановке, зная, что с этих пор им понадобится около трех часов, чтобы преодолеть расстояние в двадцать километров, а стиральную машину в ремонт не отвезти уже никогда. Народ, естественно, ездил на велосипедах, но, во-первых, не все можно таким образом перевезти, а во-вторых, в Польше с октября по апрель в подобных поездках вовсе не было ничего веселого.
Со стороны империалистической патриархальной Европы граница представляла собой обычный паркинг с будкой, украшенной одним польским флагом и одним флагом Евросоюза; в будке сидел полицейский на случай, если кому-то вдруг понадобятся его услуги. С прогрессивной стороны сокровища распределительной экономики охраняли три ряда сетки, шлагбаумы, бетонные заграждения и полоса вспаханной земли, ощетинившаяся бетонными блоками и, как говорили, также нашпигованная противопехотными минами.
Утопия требовала охраны не только от вредной упадочнической идеологии, но и от мафии, наркотиков, насилия в школах и семье, нездорового образа жизни и свойственного для прогнившей части Европы терроризма.
Ждать пришлось почти два часа. Стоявший перед ними автобус был из Зоны и привез кибуцев из поездки в другой Осэкоз, может, где-то в иной части континента. Всех пассажиров вывели для личного обыска, а старый ободранный автобус в буквальном смысле разбирала на части целая армия людей в серой форме.
Лаяли собаки, всю бетонную площадь заливал яркий ртутный свет прожекторов. Наверху трепетали полосатые флаги цвета радуги.
Выходить было нельзя. Норман с неприятным чувством тошноты смотрел на женщину в серо-стальном кителе с радужной повязкой на рукаве и в сдвинутом на одно ухо берете, которая стерегла дверь их автобуса. С ее плеча свисал дорогой немецкий автомат.

* * *

Очередь выстроилась в длинном узком помещении, вдоль рядов металлических столов, в резком свете прожекторов.
Сперва проверяли документы.
– Фамилия? – с ненавистью спросила чиновница в форме. Плохо дело. Женщины на службе Осэкоза обычно бывали злобны, идейны и, как правило, неподкупны.
Норман назвал фамилию.
– Имя?
– Норман.
– Половая принадлежность?
Он давно уже отучился от каких-либо шуточек, которые воспринимались крайне агрессивно. Похоже, чиновницы попросту не понимали шуток и каждый раз боялись, что их оскорбляют.
– Мужчина.
– Нет такой категории. Есть особь-самец или женщина.
– Особь-самец.
– Сексуальная ориентация?
– Гетеро.
Чиновница покачала головой – то ли с неодобрением, то ли удивляясь, что кто-то может вести себя столь бесцеремонно.
– Цель приезда?
И так без конца. Норман к этому привык. Он не был новичком и отвечал чисто механически. Ошибку он совершил, отвечая на вопрос об этнической принадлежности. Об этом он уже успел забыть, поскольку с подобной категорией за пределами Осэкоза никогда не сталкивался, а в такой форме ничего подобного не существовало даже в его времена. Он ответил «польская», но имелось в виду не это. «Европейская» тоже ничего не дало, ибо оказалось, что чиновница, по сути, хочет знать цвет его кожи, но ей нельзя этого говорить. В мире Нормана не существовало никаких официальных обстоятельств – не считая составления словесного портрета разыскиваемого или пропавшего без вести, – при которых кто-либо мог об этом спросить, так что он беспомощно ответил «белая». В ответ чиновница скучающим тоном заявила, что «нет такой категории». Есть кавказская, или афроевропейская, или ориентально-европейская, или индоевропейская, или коренная американская, или коренная африканская, или магрибско-европейская. Норман понятия не имел, что от него требуется. Он выбрал кавказскую, но оказалось, что его предыдущий ответ спровоцировал прохаживавшуюся неподалеку начальницу охранников.
– Белая! Белая! – яростно передразнила она его, демонстративно хватаясь за кобуру. – И приезжают же такие фашистские шовинистические свиньи! Бескультурье! Хамство! Белый нашелся! Расист!
Фашистские свиньи получили назад свои удостоверения личности и потащили свои сумки на поживу таможенникам. Толстый усатый тип в запятнанной серой рубашке никак не мог справиться с липучкой, и Норману пришлось его выручать.
– Апельсинчики! – обрадовался таможенник. – Один тебе, милок, один мне. Один тебе… Не нравится? Может, курточку пошлиной обложим?
Это были вовсе не апельсины, а хурма, но таможенник явно не был ботаником.
Норман скромно подвинул в его сторону один из пакетов, в котором лежали полкило кофе, пачка табака и маленькая бутылка «Джонни Уокера», а также большая, хоть и дрянная, шоколадка из уценки, кисть бананов и шесть батареек. Совершив этот маневр, он деликатно отошел назад, показывая, что не желает иметь с этим пакетом ничего общего.
Таможенник слегка скривился, давая понять, что божество не удовлетворилось жертвой.
Оценив округлую фигуру противника, намекавшую на склонность к гедонизму, Норман применил трюк под названием «запретный плод», добавив банку халвы (сахар – белая смерть!) и еще одну, с консервированной ветчиной из арктического армейского пайка. На пухлой физиономии чиновника появилась легкая улыбка. Норман сделал последний ход, слегка расстегнув липучку на клапане сумки. Взору таможенника предстал узенький краешек цветного журнала с явно видимым на корешке названием «Ловелас».
Противник дважды пошевелил бровями, сдавая партию, и, оглядевшись, изящным жестом иллюзиониста смахнул журнал под крышку стола, сказав: «Конфисковано».
Последнего чиновника, вооруженного печатью, удалось с легкостью преодолеть с помощью банкноты в пять евро, забытой в обложке удостоверения личности.

* * *

Когда автобус отъезжал от границы, пассажиры выглядели так, будто чудом спаслись в авиакатастрофе. Начались разговоры, кто-то угощал виски (ПРЕСТУПЛЕНИЕ!), водитель включил музыку. Норман смотрел на залитую лучами утреннего солнца зону. Он возвращался домой. За окном тянулся такой же лес, как и по другую сторону, пустые пространства, поля. Дорога здесь была заметно у́же и вся в заплатках. Он видел щиты на обочинах, но меньше размерами, реже расставленные, неподвижные и, как правило, без собственного освещения. Зона была свободна от инфантильной назойливости рекламы. Ее место занимали плакаты социального, политического и оздоровительного содержания.
Например, красивая фотография цвета сепии, как минимум начала двадцатого века, изображающая маленького худого азиата, который в подвернутых штанах бредет по колено в воде, таща на закорках усатого толстяка в белом мундире. И текст: БЕЛЫМ МУЖЧИНАМ ЕСТЬ ЗА ЧТО ПРОСИТЬ ПРОЩЕНИЯ.
Или раздувшаяся падаль и надпись: МЯСО – СМЕРТЬ.
Или молодая женщина с автоматом на фоне радуги и загадочные слова: НАША СТОРИЯ!
И старый лозунг, который Норман прекрасно помнил: СПЕРВА ДРУГИЕ, ПОТОМ ТЫ!
Они миновали пустое поле, поросшее редкими деревьями, и Норман понял, что это наверняка тот самый ясеневый лес, который он сажал в детстве. По непонятным и загадочным причинам власти вдруг решили, что сосны не экологичны, и лес, который рос здесь с незапамятных времен, вырубили под корень, после чего послали школьников, чтобы те сажали правильные деревья: ясени, буки и грабы.
Прижилось всего пять.
С той поры заросшую бурьяном дикую пустошь возле города называли ясеневым лесом.

* * *

Когда они доехали до места, окутанный серым рассветом город выглядел полностью безлюдным. Он показался Норману еще более скособоченным и грязным, чем раньше, и одновременно до боли знакомым. Норман знал здесь каждый камень: ничего не изменилось, даже ни один овощной ларек не покрасили заново. То, что сломалось десять лет назад, было сломано и теперь, а то, что покосилось, оставалось покосившимся.
Улицы были увешаны радужными флагами. Праздник.
На пустом бывшем Старом рынке, теперь площади Че, все так же стояло уродливое изваяние, прозванное «гильотиной». Норман немного посидел на краю старого колодца, куря сигарету. Как и положено в Зоне – спрятав в ладони и затягиваясь украдкой, хотя нигде не было ни единой живой души. Холодный ветер гнал по пустым улицам бумажки.
Поднявшись и волоча на колесиках огромную, растянутую до предела сумку, он пошел в собор.
Следовало проверить, не предполагается ли сегодня какое-нибудь христианское событие, поскольку это означало, что мама обязательно захочет туда пойти, а ключей у Нормана не было. Прочитав прибитый к дверям храма график, он узнал, что в Центре духовной культуры ближайшее посвященное христианской традиции мероприятие состоится только в будущую субботу, шестого мая, и это будет лекция о роли женщин в современных христианских общинах, а также мистерия в исполнении духовно-культурного ансамбля «Мульти-Культи» под названием «Традиционная так называемая Предпасхальная литургия». В ближайшие дни должно было состояться лишь чтение «Песни о смерти Али», День Гайи и «Танцы в кругу для женщин», «Ведические барабаны и транс», а также «Шра Башвашвара», что бы это ни значило.
На площадь за его спиной въехали три грузовика и два угловатых фургона цвета свинца, украшенных красным лабрисом на дверцах.
Норман взялся за ручки сумки и потащил ее за собой, стараясь не таращиться вокруг и идти как можно спокойнее. Группа спрыгнувших с грузовиков людей начала снимать с кузовов охапки транспарантов и разворачивать их, опирая о трубки установленной у «гильотины» трибуны. Слышались разговоры и возгласы по-польски, по-французски и, кажется, по-итальянски, грохот отодвигаемых дверец фургонов и топот тяжелых ботинок. Вокруг площади расставляли патрули.
Норман свернул в первую попавшуюся улочку, чувствуя, как огонек сигареты жжет ладонь, и лишь за углом выбросил окурок в канал. Послышались крики и пение. К площади сходились группки молодежи. Длинные волосы у парней, короткие стрижки или бритые макушки у девушек. Повязки, платки и банданы цветов радуги. Пацифики и лабрисы. В группе из полутора десятков человек выделялась танцующая девушка в белом платье, с цветком каллы за ухом и погребальным венком на шее.
Норман отскочил в переулок, чтобы их пропустить. Он понятия не имел, что все это значит, но и выяснять ему не хотелось.
Молодежь остановилась в тесной улочке между уцелевшими старыми каменными домами и начала что-то скандировать прямо напротив того места, где стоял Норман. Он вошел вглубь подворотни, прислонившись к запертой двери. Слов не понимал – все перекрикивали друг друга.
Норман терпеливо ждал. Новичок попытался бы пройти через подобную группу – мол, «что эти говнюки могут мне сделать, и вообще я ни к кому не цепляюсь». Нет, дружок. Цепляешься ты к кому-то или нет, зависит исключительно от его субъективной оценки. А их было человек пятнадцать. Если даже сумеешь справиться с пятнадцатью противниками, шум в любом случае привлечет «мусоров». И тогда ты, к своему разочарованию, узнаешь, что они отнюдь не прибыли тебе на помощь.
Внезапно кто-то начал петь. Остальные тотчас же подхватили, скандируя хриплым хором. Они явно драли так глотки уже пару часов.
– Помоги мне, доктор, этой жабой разродиться! Невтерпеж мне, доктор, снова петь и веселиться! Ум-па-па! Ум-па-па!
«Спасибо», – спокойно подумал Норман. Именно это Швейк называл «идиотизмом в квадрате». Похоже, они окончательно свихнулись.
Послышался жестяной грохот – молодежь скакала по кузову какого-то нечастного ветерана дорог. На мостовую со звоном посыпалось стекло, завыла старомодная сигнализация.
Наконец они двинулись дальше, продолжая упрямо орать идиотский куплет. Со стороны площади раздалось точно такое же пение, и обе группы взорвались бешеным энтузиазмом. Норман поднял сумку и пошел в свою сторону.
Двумя улицами дальше его путь пересекла очередная группка. Он спокойно дождался, пока они пройдут. Эти, к счастью, не пели про доктора, что он воспринял с немалым облегчением, поскольку ему казалось, будто кретинская мелодия оставила синяки на мозге. Откуда тут столько фанатиков? В городе никогда не было много молодежи, и уж тем более толп активистов. Силу Зоны составляли старшие поколения. Они желали, чтобы кто-то дал им работу, все за них устроил и решил, а взамен им хотелось иметь служебные квартиры, спокойствие, врача и зарплату, которой хватит на бутылку картофельной водки, хлеб и сало. На остальное им было наплевать. Откуда же вдруг этот восторженный рев?
– Росток, Лион! Наш теперь он!
Что это могло означать?
Район Нормана состоял из походивших на куски серого мыла трехэтажных блокгаузов, выкрашенных бурой и фиолетовой краской в нечто напоминающее фасады каменных зданий эпохи Ренессанса. Вид был мерзкий, но вместе с тем производил некое трогательное и уютное впечатление. Норман миновал заросли сирени, скрывавшие за собой перекладину для выбивания ковров, с которой он свалился в пятилетнем возрасте, гаражи, в стену которых пинал потрепанный мяч, психиатрическую лечебницу из прусского красного кирпича в окружении парка, куда тайком прокрадывался, познав в кустах за спортплощадкой тайны женской анатомии.
Он был дома.
В собственном районе – здесь ему ничто не угрожало.
Они шли по всей ширине улицы Неруды.
Молодежная организация Европейского Фронта равенства. Группа насчитывала самое большее восемь девушек разного возраста, в камуфляжных брюках и тяжелых армейских ботинках, с радужными повязками на рукавах. Норман отказался от мысли и дальше катить свой багаж на колесиках, перевесив ремень чертовски увесистой сумки через плечо.
Девушки увидели перед собой мужчину с короткими волосами, в противосолнечных «рэй-банах», песочного цвета штанах и кожаной куртке.
– Эй! Мачо красножопый! Телочек ищешь?
Норман ускорил шаг. Что это значит, черт побери? Начали наконец добавлять ЛСД в воду?
– Du, Männerschwein! Komm hier!
– Ну, иди сюда, иди. Может, со мной попробуешь, свинья? Покажи, какой из тебя самец!
Если приходится обороняться от многих противников одновременно, лучше всего найти какой-нибудь угол или закоулок. В тесноте нападающие будут друг другу только мешать. Следует помнить, что спасать тебя никто не станет, так что не стоит тратить силы, зовя на помощь. Нужно держать прикрытой спину, не позволить свалить себя с ног, а если все-таки упадешь, беречь внутренние органы. Почки, голени и ребра можно списать на потери, но любой ценой оберегать живот и голову. А пока стоишь на ногах – начать с самого слабого и сразу же вывести его из строя. Атаковать глаза, кадык, переносицу. Если нападающие – женщины, бить в бюст. Драться, а потом убегать. Этому учат с детства в Особой Экономической зоне. Зон-Линь.
Но не с двадцатикилограммовой сумкой, после бессонной ночи и на открытом пространстве.
Заметив краем глаза быстрое движение, Норман остановился на полушаге. Меньше чем в метре перед ним разлетелся вдребезги кусок бетона.
– Ну, иди сюда, господин и повелитель! Боишься нескольких девиц?
– Komm, Imperialistenschwein! Mistvieh!
Две или три девушки рысцой двинулись в его сторону. Он заметил, что одна из них держит в руке электрический тазер, а другая – телескопическую дубинку, которую она с металлическим треском раздвинула.
Норман снял очки и спрятал в карман сумки.
Вдруг откуда-то раздался долгий вибрирующий свист. Одна из девушек остановилась. Окно на первом этаже ближайшего дома открылось, и из него не спеша, помогая друг другу, выбрались двое рыжих парней лет тридцати, стараясь не потоптать мальвы в садике. Они выглядели совершенно одинаково, только на одном были боксерские трусы с узором в виде поросят, а на другом синие джинсы. И на обоих – черные футболки и расшнурованные армейские ботинки.
Братья Мадей.
Открылись ворота гаража, и оттуда вышел сложенный как гладиатор, подстриженный ежиком блондин, поигрывая приводной цепью от мотоцикла.
Аммиак.
Перед девицами с грохотом взорвалась большая бутылка, брошенная с высоты, скорее всего с чердака – именно там жил Вождь. Они остановились, но очередных снарядов уже могли не опасаться, поскольку Вождь наверняка уже бежал по лестнице.
Вождь…
Если бы в Севре собирались поставить изваяние Шовинистической Мужской Свиньи, следовало бы попросить позировать Аммиака.
Пятьдесят лет назад его сочли бы на удивление статным мужчиной. Он напоминал двухметровую колонну жилистых мышц. Даже челюсти у него были мускулистыми. Никаких стероидов он не принимал – просто с детства тренировался у себя в гараже с помощью странного вида устройств, которые соорудил из трубок от строительных лесов и бетона. Тренировкам посвящал все свободное время, когда не возился со своим «юнаком».
Или когда не играл в шахматы.
Те, кто знал Аммиака, могли заметить, что, несмотря на угловатое лицо, из-под светлого ежика виднеются добрые серые глаза, доверчивые как у ребенка. В данный момент, однако, они походили на амбразуры бункера.
– Валите на хрен, курвы, – тихо, без особой агрессии бросил Аммиак.
– Идем, Эрика, – сказала одна из девушек.
– Weg! Heraus! Убью эту фашистен швайн!
– Идем, не будем марать руки.
Блондинка с тазером сплюнула в сторону Нормана, но не стала пересекать отмеченную осколками стекла на асфальте границу. Девицы отступили.
– Привет, Норман, – хором сказали братья Мадей.
Норман поспешно открыл карман сумки и заслонил глаза «рэй-банами».
– Викинг… – удивился Аммиак. – Не знал, что это ты. Вернулся, дебил?
– Нет. Я приехал к маме. Аммиак, соберешь где-нибудь парней на вечеринку?
– Я что-то пропустил? – спросил Вождь, выходя из подъезда. – Слушайте, у меня галлюцинации! Мне кажется или я вправду вижу Викинга?..
– Вождь, напьемся вечером у тебя?
– Как драгуны. Достану последнее сало из подвала. Отпразднуем День Конституции, господа. Да здравствует Третье мая! – последние слова Вождь явно проревел вслед уходящим воинственным девицам.

* * *

На лестнице отчетливо пахло жареным и выпечкой. В том было нечто трогательное. Мать, несмотря на больную спину, выстояла очередь за мясом, сэкономила талоны и добыла яйца, достала где-то сахар. Ей хотелось приготовить что-нибудь вкусное, чтобы встретить сына.
Живя в «правополушарной» Европе уже десять лет, Норман питался яствами, которые здесь не сумел бы никому даже описать. Он знал восемь разновидностей креветок, любил сморчки и трюфели. Однако он был убежден, что его мать – непревзойденный мастер готовки. Когда имеешь в своем распоряжении все, что способна родить планета Земля, не требуется особого искусства, чтобы приготовить блюдо, перед которым гости падут ниц. У мамы же были лишь фарш из третьесортной говядины, яйца, лук, картошка и больше ничего, но при этом она могла соорудить сотни блюд – горячих и холодных, изысканных и банальных, традиционных и экспериментальных.
Приветствия сопровождались беготней, криками и возгласами:
– Сынок!
– Дядя Норман!
– Как ты вырос!
– Ну, иди сюда, сестренка.
Куба оказался чересчур взрослым, чтобы сидеть у дяди на коленях. Впрочем, подобного обычая здесь не было. К подобным нежностям быстро привыкаешь, а потом кто-нибудь посторонний увидит и донесет. И все, конец. Сексуальное домогательство.
Норман провел за чаем и шарлоткой не больше десяти минут, когда сообразил, что мальчик то и дело бросает взгляд на набитую до предела сумку. Кто же приезжает с таким багажом на три дня?
Сжалившись, Норман оттащил свой груз в гостиную, чувствуя себя Дедом Морозом.
– У меня для тебя есть всякое, – сказал он Кубе. – Но сперва достанем еду. Все остальное внизу.
Еда вызвала немалый энтузиазм, даже та, которая могла бы показаться самой простой.
– Мама! Дядя привез сыр! И колбасу, и ветчину! Можно кусочек?
– Господи, соль и сахар! Откуда ты знал, сынок?!
– Я не знал. Купил просто так, в магазине возле Зоны. Что, теперь вдруг соли не стало?
– Ой, да – говорят, будто она вредна для сердца. Теперь тут борются с сердечными болезнями. По карточкам вроде как есть, но столько, что кот наплакал. Очереди аж на улице. Нам положено есть овощи на пару. Погоди, вот Герард придет, от него наслушаешься. Я готовлю ему на пару цукини и морковь, но он все равно будет носом крутить.
– Мой брат придет на обед?
– Только не ссорьтесь, прошу.
– Ему это скажи.
– Сколько я уже краковской не видела! Ох, приправы! Ты купил карри! И паприку! И вегету!
– Мама, смотри, горчица! А это что?
– Шоколадный крем.
– Шампунь! Как пахнет!
– Шариковые ручки! И батарейки!
Подарки для Кубы Норман доставал по очереди, с дрожью в сердце. С детьми всегда непросто. Он старался, как мог, но что, если не угадал? А для мальчишки это единственная возможность, чтобы исполнились разные его мелкие мечты. Наверняка он уже месяц воображал себе волшебные сокровища, которые привезет дядя.
Они сидели в маленькой комнатке, увешанной репродукциями картин художников-маринистов и рисунками парусников, среди моделей кораблей, которые Куба кропотливо клеил из кусков картона. При виде профессиональной модели в украшенной голограммой коробке у мальчика едва не случился инфаркт.
– Тут еще краски и клей, а тут набор пиратов и королевских моряков. Можешь сделать какой хочешь корабль – королевского флота или пиратский. В коробке еще лежит карточка памяти. Загрузи ее в планшет, и у тебя будет полная энциклопедия парусных кораблей. Рисунки, чертежи, даже песни-шанти. Вообще всё.
– Дядя, знаешь, а я теперь Радужный Воин! Нас записали всем классом. А наша вожатая говорит, что, если я хорошо себя покажу, меня потом, может, примут в «Гринпис» и я смогу плавать по морям! И у меня уже есть форма!
– А чем вы там занимаетесь?
– Тренируемся устраивать заварушки и проникать на атомные электростанции. Нам построили такие изгороди, и все устраивают заварушку. А один, в такой специальной рубашке, должен вбежать внутрь, а другие, переодетые в империалистов, его ловят. А если ему удастся – мы выиграли. Электростанция выведена из строя!
– И зачем все это?
– Ну, чтобы бороться с империалистами. Эти их электростанции жрут кислород и травят все вокруг. А в морях они выливают нефть и убивают бискайских китов.
– Зачем?
– Как это зачем? Они жадные, дядя. На все готовы ради нефти.

* * *

Мать пошла прилечь, а Куба побежал с новым мячом во двор. Брат с сестрой сели в кухне с бутылкой рябиновки и охотничьими колбасками.
– Ты что, записала ребенка к каким-то боевикам?
– Думаешь, там спрашивают? Знаешь, что бы случилось, если бы я отказалась? Мне это не нравится. Ему постоянно вбивают в голову пропаганду. Дрессируют. Устраняют «последствия половой идентификации». Борются с «проявлениями индивидуализма». Внушают ему чувство неполноценности, поскольку он мальчик. Мол, он хуже, глупее, слабее психически, эгоист, эмоционально неграмотен – и так по кругу. И что я могу поделать? Государство знает лучше. Норман, не мучь меня больше – ты выяснил что-нибудь про Гжеся?
– Полный ноль.
– То есть снова ничего?
– Ноль – не значит ничего, Мартина. Мой детектив говорит, что по нашу сторону такого человека нет. Я дал ему ДНК-маркеры Гжеся, все параметры. Но его нет. Как будто он отсюда не уезжал.
– Но я знаю, что он уехал. – Мартина включила шумящую вытяжку над плитой и заговорила шепотом. – Он заплатил одному такому, который перебрасывает людей на Юг. Потом должен был зарегистрироваться и сразу же связаться с тобой. А как только получил бы работу и какой-то угол, вытащил бы и меня с Кубой. С ним явно что-то случилось.
– Может, не хочет, чтобы ты знала, где он?
– Гжесь? Да ты знаешь, как мы друг друга любили? Как он меня любил? Если бы не я, он уже тысячу раз выбросился бы из окна. Порой мы часами обсуждали, что станем делать, когда вырвемся из Осэкоза. Тебе не понять, как могут быть близки люди, когда против них ополчился весь мир. Я знаю, что-то случилось.
– Но что?
– Не знаю… может, его поймали? Норман, тут становится все хуже. Все доносят, шпионят. Люди исчезают, их переселяют в другие Осэкозы.
– Я вас вытащу. Оплачу твою учебу…
Она покачала головой.
– Попытайся забрать маму. Но она не согласится.
– Почему?
– Она помогает мне с Кубой. У нее здесь пенсия, квартира, бесплатная медпомощь, пусть дерьмовая, но тем не менее. Она боится куда-то переезжать. Она всю жизнь здесь прожила и не захочет быть на твоем иждивении. А мне придется ждать.
– Чего?
– Пока его не отпустят. Или пока он не сбежит, или не знаю что. Кто-то может о чем-то узнать, и как мы тогда друг друга найдем, если я буду там, а он здесь? Я не хочу без Гжеся. Либо мы уедем оба, либо останемся в Осэкозе.
– А через Герарда ничего не получится устроить?
– Да брось! Братец сам бы на него донес. Он его ненавидел.
– За что?
– За то, что Гжесь был настоящий мужик! Не такое гомо-невесть-что, как они хотят. «Как ты мо-ожешь? – попыталась она подражать голосу брата. – Это же патриархальная свинья-а! А ты еще обед ему готовишь!» Боров жирный!

* * *

– Ну и навоняла ты на всю лестницу! – заорал с порога Герард. – Первое мая, а у нас смердит горелой падалью! И все из-за того, что приехал мой брат-капиталист, которому никак без дохлятины. Позор на весь дом. Ну, привет, – повернулся он к Норману и тут же заявил при виде протянутой руки: – Ну уж нет. Тут полагается приветствовать от души. Ты в Осэкозе.
После чего он приветствовал Нормана от души, будто старая тетка, прижимаясь щекой к щеке и посылая воздушные поцелуи.
Герард заметно располнел, длинные волосы сменились гладким лбом, который выдвинулся вперед, загнав локоны на заднюю часть черепа.
Первым делом он оценил игрушки.
– Зачем тебе такой старый корабль? То были времена патриархата. Ты что, не можешь клеить модели автобусов или зверей, как твои приятели? Чему тебя это научит? Обязательно надо, – эти слова были обращены уже к Норману, – выеживаться с этой своей половой типизацией? Это что такое?
– Команда.
– Может, вы мне объясните, каким образом эти фигурки подчеркивают равноправие полов? К тому же тут пушки и сабли. Учишь ребенка насилию?
– Да тут даже большинство пиратов – женщины, – выпалил Норман. – Видишь, у них серьги и платки на головах? Это женская команда, которая охотится в море на мужские корабли. Никакое это не насилие, а борьба за равноправие.
Невероятно, но Герард поверил. Норман с ужасом взглянул на брата.
Они сели за стол, но приятная атмосфера продержалась недолго.
– Ну, что там у тебя? – завел разговор Герард. – Повышения, деньги? Новые автомобильчики? Все так и строишь фастфуды и супермаркеты? Рассказывай, сколько зарабатываешь!
– Спасибо, не жалуюсь, – ответил Норман. – А что у тебя? Все так и шьешь новые футболки для моих фастфудов? Может, твои рабы сделали больше швабр для супермаркетов?
– Мальчики! – упрекнула их мать.
– Это он начал, – пробормотал Норман, чувствуя себя семилетним мальчишкой.
– Мама! Ты что, посолила это?!
– Совсем чуть-чуть, Герек. Иначе же есть невозможно.
– И наверняка резала тем же ножом, которым прикасалась к падали?! Мама, почему ты никак, наконец, не научишься готовить? Я же посылал тебя на курсы веганской и вегетарианской кухни! Ты так скоро динозавра приготовишь! Мамонта! И ребенок все это ест! Падаль, посыпанную белой смертью! Да еще с этими вонючими порошками! Так мы никогда не создадим прогрессивное общество! Вы что, не знаете о результатах новейших исследований? Как-нибудь возьму все это и вышвырну на помойку!
– Не кричи на мать!
– О, глава семейства голос подал! Великий белый отец! А ты зачем им все это каждый раз привозишь? Целый холодильник этого говна в разноцветных упаковках! Какой-то пластик, сплошные консерванты! Они что, голодают?! Здесь в магазинах есть все необходимое для здорового питания. Есть курсы, есть справочники. Комитет из кожи вон лезет, чтобы все правильно питались. Карточки обеспечивают сбалансированную здоровую диету. Нет, обязательно должен приехать добрый дядюшка из проамериканской империалистической Европы и всех травить! Так они никогда не изменят своих пищевых привычек!
– Не хочешь – не ешь. Жри свою траву. Кто тебе запрещает?
И так по кругу. За кофе и шарлоткой Герард наконец успокоился и начал всех уговаривать пойти на площадь, на парад любви.
– Герард, – попросила мать, – мы что, не можем немного посидеть в кругу семьи?
– Вы что, не понимаете, что это не праздник каких-то патриархальных условных «семей», а великая традиция? Мы принимаем у себя в гостях молодежь из полутора десятков разных Осэкозов.
– Откуда они тут взялись? – спросил Норман.
– В Белостоке сейчас съезд радикальной молодежи, а часть ночует и празднует в нашем городе.
– Видел я их. Они дважды на меня чуть не напали по пути с вокзала.
– Наверняка ты их спровоцировал. Им нужно выпустить пар. Не надо было дискриминировать весь мир сотни лет. Да хоть на себя посмотри – бритая башка, американские очочки. Ты символизируешь все то, что они ненавидят – патриархальную западную цивилизацию, все это капиталистическое лицемерие, индивидуализм, империализм, подпитываемое тестостероном мужское высокомерие, неравенство. Они лишь требуют справедливости! Вы заперли нас в резервациях и думаете, будто можете спокойно пожирать эту планету? Уже недолго осталось! Сегодня мы празднуем победу новых плебисцитов в Лионе и Ростоке! У нас есть новые Осэкозы, а скоро вся Европа станет нашей. Это твое место в резервации, братец. Еще немного заварушек, пара терактов, и ваши тоже поймут, что с этим пора кончать. Прогресс не остановить!
– Единственный смысл вашего существования – дешевая рабочая сила, – процедил бледный от злости Норман. – Вы шьете футболки и клеите зажигалки, прожигаете карты памяти и свинчиваете шариковые ручки дешевле, чем китайцы. Вы кормитесь за счет наших налогов – кто-то ведь должен на тебя работать, братец, пока ты строишь утопию Платона. Таких паразитов, как ты, дешевле содержать в зонах, чем на пособии. Но не удерживайте насильно ценных людей!
– А кто кого удерживает насильно? Каждый может выбирать!
– Тогда зачем вам все эти минные поля и колючая проволока? Почему Гжесь не мог уехать?
– Та свинья? Да ведь он сбежал! Сбежал и оставил Мартину! Потому что не выдержал строительства лучшего мира! Не вынес равенства! Как и ты, не мог понять, что он вовсе не самая важная персона. Мы не верим в индивидуалистское самосознание. Это самозародившийся миф патриархата. Какой-то там Гжесь не имеет ни малейшего значения. Были и те, кто поважнее его! А он воспользовался всем, что мы дали ему бесплатно: образованием, медицинской помощью, – и сбежал.
– То есть он не смог вовремя вам заплатить достаточно большую сумму? А почему он не мог здесь выдержать? Почему десять лет работал бригадиром? Ничего лучшего не заслужил? Это же был прекрасный специалист.
– Наконец-то пошел конкретный разговор. Повторяю – какого-то там профессионализма у нас недостаточно. Главное – справедливость. Повышение получает тот, кто этого заслуживает – женщины, представители меньшинств. Сперва другие, потом ты. Но он, естественно, не мог этого понять.
– Ясное дело. Я помню. Он всю жизнь всегда был последним в очереди.
– Потому что был дурак! Я работаю в бюро человеческих ресурсов! Я видел результаты его тестов на интеллект!
– Гжеся? Я же прекрасно его знал. Сообразительный, образованный, молниеносно сопоставлял факты…
– Я имею в виду настоящий интеллект, а не эту правополушарную тестостероновую чушь, вроде так называемой логики. Ты видел результаты его тестов на общественный интеллект?! На эмоциональный? На групповое взаимодействие? На сознательность? На чувство дисциплины?! Это был полный дебил! Как и каждый раб тестостерона! Эгоист! Только я, я, я!
– Перестаньте! – запротестовала мать. Мартина побледнела, в глазах ее стояли слезы. – Мы что, не можем вести себя как люди? Герард, ты не на митинге!
– За прогрессивное общество надлежит бороться в любом месте и в любое время, – заявил Герард. – Все имеет политическое значение. Впрочем, ладно. Могу ничего не говорить.
Поковырявшись какое-то время в шарлотке, Норман попытался рассказать забавную историю, приключившуюся с ним на Крите. Мать и Мартина с облегчением его слушали и даже начали улыбаться. Герард продержался минуты три.
– Мартина тоже прекрасно провела отпуск, – объявил он. – Я устроил ей поездку по обмену в Осэкоз под Сочи. Вместо того чтобы целыми днями бездумно скучать у бассейна и пить алкоголь, она работала на заводе по сборке бытовой техники, и до пляжа ей было не больше километра. А вечерами были культурные мероприятия, она знакомилась с местным фольклором и ездила на автобусные экскурсии. И еще она смогла купить отличный пылесос из некондиции. Было очень весело. Правда, Мартина?
– Да, – ответила та. – Очень весело.
Норман замолчал и отхлебнул чая, решив любой ценой не поддаваться на провокации – ради мамы и Мартины.
Герард наконец посмотрел на часы.
– Вы в самом деле не пойдете на парад? Будут трансвеститы в красивых костюмах, музыкальные выступления и…
– Нет.
– Как хотите. Я пойду.
Герард вышел, и Норман заметил, как тот незаметно забрал из прихожей приготовленный для него пакет с мелочами.
Мать потерла лоб.
– Налейте мне рюмочку чего-нибудь. И дайте закурить.
– С ним все хуже, – осторожно заметил Норман.
– Даже не спрашивай…
Около семи он забрал секцию своей объемистой сумки, которую можно было носить на отдельном ремешке. Там лежали личные вещи, несессер, огромная бутылка водки и немного закусок в консервах. Мать испуганно посмотрела на него.
– Норман, никуда сегодня не ходи. Когда у этих праздник, даже местные сидят по домам. Лучше не шатайся где попало.
– Мама, я не на площадь, а к Вождю. В двух кварталах отсюда. Скорее всего, у него и заночую.
– Только будь, пожалуйста, осторожнее. И передавай привет Аммиаку.

* * *

Есть определенные правила, касающиеся вечеринок. Прежде всего – нельзя громко кричать. Что важнее – необдуманные вопли или сама возможность встретиться? Когда несколько человек говорят одновременно, шума и без того хватает. В принципе дружеские посиделки вполне легальны, но на них смотрят косо. Одна жалоба – и тут же облава. А потом оказывается, что кто-то превысил допустимую дозу алкоголя, что собравшиеся курили табак; вроде как в собственном жилище можно и то и другое, но является ли приватным жилье, полученное от Зоны? А может, это уже какое-то сборище?
По подобным встречам Норман скучал больше всего. По ту сторону у него были знакомые, но такого чувства общности и дружбы он не испытывал среди них никогда. Здесь всех объединяли общие невзгоды. У всех был один и тот же враг, одни и те же взгляды. Несколько человек, которые доверяли друг другу, поскольку все остальное время пребывали в одиночестве и страхе. Никто не спрашивал: «Ну, что у тебя слышно?» Здесь разговоры становились продолжениями того, о чем не договорили в прошлую встречу. Скажем, пять лет назад.
Они сидели за большим столом, который Вождь соорудил из листов толстой фанеры, положенных на складные козлы.
– Правду говорят, будто появился дух Викинга?
– Привет, Вальди! Что ты там принес? Керосин?
– Это знаменитый белостокский самогон!
– Можешь выкинуть! Сегодня пьем «Выборовую», как лорды! Викинг привез. От твоей бормотухи ослепнуть можно.
– А ну, убери лапы! Самогон для Викинга, чтобы помнил о своих корнях.
– Спасибо… Тронут.
После нескольких стопок разговоры на бытовые темы исчерпались. Начали вспоминать приятелей. Чем-то это напоминало перечисление имен павших – те, кто эмигрировал, по сути, перестали существовать. Единственным известным всем исключением был Норман, старавшийся любой ценой навещать Зону. Остальные предпочитали забыть о ней раз и навсегда. Кто-то стал напевать: «Что случилось с нашим классом…»
– Слушай, тут уже такое дерьмо пошло, что… Зачем ты сюда приезжаешь?
– А почему, собственно, вы сами не уехали?
– Не каждый настолько сумасшедший, как ты. Стукнет тебе восемнадцать, и приходится решать, как дальше жить. Без профессии, с голой жопой, без работы, денег… Мы повелись на бесплатное образование. И теперь, естественно, можем уехать, как только отдадим по пять тысяч евро за каждый учебный год. А я, дурак, радовался, что без экзаменов… А зарабатываем мы… Дядька, сколько мы зарабатываем?
– Примерно по восемьдесят евро.
– Ты как пересчитываешь?
– По рыночной стоимости. По паритету батареек.
– Чего?
– А как мне еще пересчитывать? Наша жратва – у них комбикорм для скота. На водку? Мне сравнивать бутылку картофельной с тем нектаром, которым меня сейчас угостит Викинг? А батарейка АА – это батарейка. Наши протекают и живут меньше, но батарейка есть батарейка. Я мог бы еще пересчитать на лампочки, но они уже пользуются другими. Холодными. Которые стоят как сто наших.
– Ладно, значит, не можешь отдать двадцать тысяч товарных купонов? Говорят ведь, будто это то же самое?
– Не такие они дураки. Хотят в евро.
– Но не все же пошли учиться.
– Почти все. Ну, Аммиак хотел уехать сразу после тебя, он казак еще тот, но у него мать заболела. Временной лимит вышел – и до свидания. А Мадей-Брат влюбился в одну девицу, которая считала, будто вне Зоны жизни нет, и давай жениться. И всё, конец. Сексуальное домогательство в супружестве. Оставила его в одних трусах. Две дочери.
– А Брат-Мадей?
– Ты что, Мадеев не знаешь? Если Мадей-Брат не едет, то и Брат-Мадей остается. Что тут говорить… Мы все думали, время еще есть, еще успеется, сперва нужно встать на ноги, чему-то научиться, получить профессию, и уж тогда… Нам казалось, будто мы самые умные. Сам знаешь, как оно бывает, когда тебе восемнадцать. Куча времени на всё. А теперь – поздняк метаться, друг.
– Викинг, а что там с этим твоим зятем?
– Его нет.
– Как это?
– Я уже нанял детектива. Гжесь так нигде и не объявился.
– Вот же жопа. Хреново, значит.
– Так где он теперь?
– Идем поговорим. – Аммиак кивнул в сторону выхода с чердака. Они вышли на плоскую крышу, которую Вождь называл садом – так же, как он окрестил «пентхаусом» сушилку, в которой жил. – Викинг… Тут становится все хуже. Вполне возможно, твоего зятя угробили. Бывали уже такие случаи. Ничего не докажешь. Исчез – и привет. Нет трупа – нет проблемы. Но сестре пока не говори. Может, он еще жив. У них есть какие-то лагеря перевоспитания… Я точно знаю – Конь туда угодил. Он уже вышел, но ни с кем не болтает. Похоже, чокнулся. Вообще молчит.
– Конь?!
– Конь, Конь. Курва. Жаль Гжеся. Я его знал. Хороший мужик. Собственно, потому твоя сестренка даже не знает, что я был от нее без ума.
– Аммиак!
– А что такого? Шесть лет все-таки. Последняя нормальная баба в Осэкозе. Что за женщина… Никогда не поверю, что Гжесю она могла надоесть. Ты знаешь, что для них считается ненормальным, если мужчины не флиртуют с женщинами друзей? Им кажется, будто дело исключительно в бабах, которых мы воспринимаем как вещи. Они понятия не имеют, что такое преданность… Холодно. Пойдем выпьем. А как там твой братец?
– Да пошел он… Мне за него стыдно. Явился сегодня к матери, раззявил хлебало будто мегафон…
– Знаешь, что он дал себя кастрировать?
– Аммиак, что ты несешь? Совсем свихнулся?!
– Обычно, как боров. Это очень модно. Продлевает жизнь, избавляет от вредного тестостерона, защищает от многих болезней и действует как противозачаточное средство.
– Может, имеется в виду вазэктомия?
– Нет, Викинг. Имеется в виду избавление от мужских половых гормонов. Тебе отрезают яйца. Целиком. Потом принимаешь эстроген в таблетках, но в малых дозах, чтобы сиськи не росли. Представляешь?
– Но зачем?
– Потому что это SNAG. Sensitive New Age Guy. Чувственный мужчина новой эпохи. Он не хочет быть рабом вредного тестостерона. К тому же ему теперь гарантировано повышение. Он стал почти наполовину женщиной. У него, брат, теперь чувственность возрастет.
– Идем, Аммиак. Похоже, теперь уже мне надо выпить. Охренеть! Моя мать знает?
– Все знают, Викинг.

* * *

Спать они легли очень поздно. На ночь остался не только Норман, но и Дядька и Вальди, который уснул еще до завершения ужина. Братья Мадей и Аммиак ушли вместе, причем Брата-Мадея, увы, пришлось нести.
– Что ты там глотаешь, Викинг?
– Тоже примите. Лекарство от похмелья.
– Как так? Изобрели такое, а я ничего об этом не знаю?
– Принимаешь сейчас синюю таблетку и выпиваешь пол-литра воды или молока. А утром – красную, и ты здоров. Только надо проспать не меньше четырех часов.
– И башка болеть не будет?
– Башка? У тебя будет ноль промилле. Оставлю вам всю упаковку.

* * *

Утром Норман вышел тайком, не будя приятелей. Если уж чем-то занимаешься в Зоне, то лучше, чтобы никто об этом не знал. Когда он учился в лицее, Марианна была неоспоримой королевой школы. Влюбиться в Марианну было вполне обычным, банальным и естественным делом – и притом изначально обреченным на провал. Дистанция между Принцессой и простыми смертными оставалась столь чудовищной, что влюбленность превращалась в глупое ребячество, вроде любви к кинозвезде. Марианна выглядела как самая прекрасная дочь Средиземного моря. Если бы она сыграла Клеопатру, пленки с предыдущими актерскими воплощениями попросту торжественно сожгли бы. Норман и так достиг вершин, поскольку ему удалось довести дело до тайных встреч одним летом в течение целых двух недель. А потом она разбила ему сердце, и он в отчаянии уехал из Зоны, решив, что ему больше нечего терять. Какое-то время спустя Марианна тоже эмигрировала, но в Париж. Она в самом деле была потрясающе красива, и вряд ли стоит удивляться, что она решила стать моделью.
Она попала как раз в тот момент, когда творцы моды сделали ставку на новый тип красоты. Им требовались бледные анорексичные блондинки с масленым взглядом и худыми пальцами. Смуглая высокая средиземноморская красавица с миндалевидными глазами, черными волосами до ягодиц и королевской осанкой не вызвала ни малейшего интереса.
Хватило года нужды и неудач, чтобы побежденная и сломленная Принцесса вернулась в Осэкоз. Здесь у нее была крыша над головой, какая-то работа, и ее всё так же считали красавицей.
А теперь, несколько лет спустя, Норман мог приехать в Зону и в любой момент получить свою левантийскую принцессу – за колготки.
Если бы тогда у нее все получилось, она даже не стала бы отвечать на его звонки.
Норман вспоминал ее с теплом. Ему было жаль Марианну. Она обожала мужчин, роскошь и шмотки. Ей хотелось, чтобы ее любили и носили на руках. Зона, полная уродливых высокомерных враждебных баб и затюканных, прячущихся по углам мужчин, наверняка была для нее чем-то похожим на ад. Вместо мехов, драгоценностей и мрамора ее окружали грязные стены и плохо вымытые люди в бурых холщовых тряпках.
Он даже не понимал, любит ли Марианну, но точно был уверен, что не хотел бы с ней жить – там, дома. Для этого он знал ее достаточно хорошо. И тем не менее любил красоту – неземную жаркую красоту Королевы Леванта.
На лестнице воняло капустой, но, похоже, не приготовленной на пару. Они уже договорились. Норман позвонил от матери в первый же день. Теперь же, как обычно, воспользовался телефонной будкой, поскольку мобильник в Зоне не работал.
– Это я, – коротко сказал он.
В подъезде дома уже жужжал разблокированный замок. Норман как можно тише поднялся на четвертый этаж и неслышно проскользнул в заранее открытую дверь.
Принцесса целовала его с такой нежностью, будто он был ее пропавшим любовником. Норман стоял с сумкой в руке, а Марианна прижималась к нему всем телом, дрожа и обнимая его с отчаянной, судорожной страстью. Увы, дело было вовсе не в Нормане. Королева Леванта в самом деле тосковала и дрожала от вожделения, но он не питал никаких иллюзий. Марианна в данный момент обнимала и целовала Европу.
Париж, Лондон, автомобили «порше», Эйфелеву башню, отели «Риц» и «Савой». Алмазную биржу в Амстердаме. Замки на Сене. Лазурное побережье.
Жизнь в его мире никогда не давала поводов для подобных переживаний. Здесь же достаточно было дать кому-нибудь шариковую ручку, несколько флаконов духов, набор теней и туши, десять пар колготок и чулок, какое-нибудь белье или хотя бы несколько кусочков мыла «Ярдли». Таким образом можно было подарить, пусть даже на время, настоящее счастье, позволив ненадолго забыть об Осэкозе.
Счастье за пятьдесят евро.
Ему это нравилось.
– Что это? – Марианна держала в руке прямоугольный пакет из толстой пленки, заполненный ярко-зеленым гелем.
– Мультиморф.
– Что?
– Платье. Я покажу. Есть у тебя какой-нибудь таз? Достаточно большой, чтобы ты могла в него встать?
– Есть.
– Это управляющий планшет. Смотри. Выливаешь гель в таз, ванну или в крайнем случае на пол, кладешь туда этот наконечник и, касаясь пальцем экрана, выбираешь сперва фасон, потом цвета и фактуру материала, и нажимаешь «ввод». А потом встаешь туда. Гель обволакивает твое тело и принимает заданную форму. Три минуты – и платье готово.
– Ой-ей! Погоди! Сперва мне надо привести себя в порядок!
Схватив косметику, чулки, мультиморф и планшет, Марианна побежала в ванную.
Норман уселся в кресло и глотнул коньяка.
Когда она вышла из ванной, ее тело покрывало платье цвета бургундского вина, переливающееся алмазными блестками, столь обтягивающее, что он отчетливо видел родинки на коже, ореолы вокруг сосков и каждый волосок в тщательно подстриженных интимных местах. Платье выглядело так, будто его нарисовали на голом теле красным лаком. Марианна позировала в дверях, а затем прошлась на высоких каблуках до самого окна, профессионально скрещивая длинные ноги и покачивая округлым левантийским задом. Она повернулась к Норману.
– Как я тебе нравлюсь?
– Ты – чудо света. Смотри. – Норман поднял планшет и постучал пальцем по экрану, а затем нажал клавишу передачи. Материя вспенилась мехом и сменила цвет на голубой.
Девушка подошла к креслу и уселась верхом на колени Нормана, закинув ноги на оба подлокотника.
– Как это снять?
– Нужно просто разорвать. Потом бросаешь куски в пакет или в таз, кладешь туда наконечник и нажимаешь «реверс». И оно снова превращается в гель.
– Тогда порви его на мне.
В Зоне нельзя было иметь ничего на окнах – ни занавесок, ни портьер, ни жалюзи. Обычай, который кальвинисты ввели в Амстердаме, вполне прижился в Осэкозе, где в его задачу входило оберегать женщин и детей от грубости мужчин. Чтобы Большой Брат всегда мог все видеть.
И потому, когда Норман бывал у Марианны, они обычно шли в постель вечером и гасили свет. Днем ложились на матрас на полу, под подоконником, или шли в ванную. Так было безопаснее.
Но не сегодня.
– Не хочу ждать до вечера. Хочу не на полу, а в кресле! И хочу тебя видеть. Видеть все время, Норман.
Он не сумел устоять.
– А теперь на столе! Желаю, чтобы ты взял меня на столе! – приказывала королева Леванта.
– С превеликим удовольствием, ваше высочество!
Потом они лежали на провалившемся диване. Принцесса жалась к нему и тихонько плакала.
– Как же мне тут все надоело!.. До чертиков! Какие же они тут все мрази! И почему я, дура, вернулась, почему? Может, в конце концов что-нибудь получилось бы…
Норман целовал мокрые щеки и гладил идеальную смуглую кожу, не вызвавшую никакого интереса на подиумах Парижа.
– Я хотела снова уехать, мне же не надо оплачивать учебу! Но мне все время отказывают. Подаю прошение за прошением – и каждый раз ничего. То одно не так, то другое. Потом я узнала, что нужно дать двадцать тысяч евро одному типу в комиссии по народонаселению. Где мне их взять? Я тут зарабатываю около ста… Могу сэкономить пятнадцать… Знаешь, сколько я отложила? Четыреста… Не сердись на меня, но я уже хотела переспать с тем типом, хоть он та еще мерзость, только оказалось… оказалось…
– Что случилось?
– Оказалось, что он ге-е-ей… Я больше не выдержу… Я не хочу здесь жить, Норман. Не хочу!
– Не говори так. – Он погладил ее по голове. – Я тебе помогу. Столько у меня с собой нет, но я дам тебе две тысячи. А когда снова приеду, привезу еще. И ты постепенно накопишь на взятку. А потом уедешь отсюда.
– Как же я тебя люблю… Но как мне тебе отда-а-ать…
– Где-нибудь там зацепишься, не обязательно же тебе быть моделью. И когда-нибудь вернешь.
Найдя брюки, он нашарил липучку на поясе, открыл длинный карман и выгреб последние тысячи. У него осталось лишь немного мелочи.
– Держи.
Она поцеловала его так, как будто должен был наступить конец света.
Внезапно она ни с того ни с сего заторопилась, требуя, чтобы он оделся, – будто ее обухом по голове огрели. Она бегала вокруг него голая, в окружении развевающихся волос, а потом снова поцеловала и прошептала:
– Прости.
А затем чуть ли не пинком выставила за дверь с сумкой в руке и в одном ботинке.
Норман присел на лестницу и начал зашнуровывать второй ботинок, когда услышал, как внизу в подъезд вошла какая-то большая компания. Ему это не понравилось. Он взглянул вдоль коридора, но спрятаться было негде. Что бы ты ни делал, даже если просто идешь по лестнице, лучше, чтобы никто этого не видел.
В конце концов он пожал плечами и начал спускаться. Ну, разминется с кем-то, что, собственно, такого?
Однако этажом ниже вдруг открылась дверь, и Нормана схватили сзади за воротник, после чего рывком затащили в квартиру. Чья-то рука заблокировала ему локти, ладонь зажала рот.
На лестнице за дверью слышался топот множества тяжелых ботинок.
– Сейчас я тебя отпущу, – услышал он возле уха шепот Аммиака. – Молчи. Не кричи и не делай глупостей. Понял, Викинг? Это я. А это квартира моей тетки.
Норман с трудом кивнул головой, которую будто сжимали кольца удава. Захват ослаб.
– Идем, – прошептал Аммиак. – Вдоль стены, не показывайся в окне.
Они вошли в заполненную книгами комнату. Аммиак встал за спиной Нормана и протянул старый театральный бинокль.
– Дом напротив. Пятое окно слева, самый верхний этаж. Видишь?
В глубине комнаты напротив две молодые женщины снимали со штатива маленькую цифровую камеру с большим объективом.
– Теперь посмотри вниз.
У входа стояли два угловатых фургона цвета закопченной жести, с красными лабрисами на дверцах.
– Ты давал Марианне деньги? Какие-нибудь подарки? Давал, дурень ты сентиментальный?
Норман молча кивнул.
– Так вот – это проституция, дурачок. В последнее время постоянный ее номер.
На лестнице послышался топот, крики и какой-то грохот. И разъяренный женский голос, заглушивший душераздирающие рыдания Марианны:
– Ты его предупредила! Предупредила, сраная патриархальная шлюха!
Норман рванулся, но рука Аммиака опустилась ему на плечо, стиснув его будто тисками.
– Стой, дурень! Они ничего ей не сделают. Она жертва патриархата. Самое большее получит пару раз по морде. Но ты воспользовался проституцией. Если до тебя доберутся, ты никогда отсюда не уедешь.
С лестницы доносились топот подошв, треск раций и команды.
– Не мог же он исчезнуть! Проверить улицу. И обыскать квартиры! Сверху! Быстрее, суки! Найти мне эту свинью!
– Тетя, как можно отсюда выйти?
– Через кухню. На карниз, оттуда на крышу киоска и по-быстрому между гаражами. Там есть такой промежуток на полметра. Нужно перебежать на другую сторону ограды, и выйдешь во второй двор. Из нашего ничего не видно. Только быстро, пан Викинг. Я вам открою окно!
– Слышал? В тот двор, а потом иди через садовые участки в лес. Кое-кто хотел с тобой встретиться. Возле бункера, помнишь? Иди, не беги! И не возвращайся к матери! Я ей потом все объясню, понял? К бункеру подходи, насвистывая «Шенандоа». Соображаешь? Тогда проваливай! И сумку забери!
– Аммиак, я…
– Неважно, Викинг. Не расклеивайся. С Богом, брат.
– С Богом, друг.

* * *

Все было как во сне. Вкус штукатурки, жгучие ссадины на коже, горячий рубероид на крышах гаражей, потом тесный, воняющий мочой и смолой коридорчик между двумя бараками. И страшный, дикий выброс адреналина. Свет стал ярче, цвета контрастнее, а размазанные картины перед глазами вдруг вспыхнули резкой мозаикой подробностей. Песчинки под ногами. Отблески солнца в окнах. Белое небо. Оказавшись под прикрытием одичавших садовых участков, он не смог удержаться и побежал.
Небольшой бункер стоял в нескольких сотнях метров в глубине леса, вдали от тропинок, от выгуливающих собак людей, от велосипедистов. Когда-то они приходили сюда послушать радио из-за пределов Зоны, выпить пива или просто поболтать, вдали от пугающего мира взрослых. А повзрослев сами, сохранили тайну, подозревая, что этот неглубокий цейхгауз, торчавший из земли словно бетонный гриб на склоне поросшего орешником оврага, может еще пригодиться.
На его свист ответили лишь со второго раза. Изнутри бункера.
Внутри сидел на песке мужчина в черной толстовке с натянутым глубоко на лоб капюшоном. Он курил и молчал. Огонек сигареты высвечивал в темноте острый нос и похожие на пустые черные провалы глаза.
– Викинг…
– Конь…
– Два дела, – сухо и деловито сказал Конь. Когда-то он был журналистом, настоящим оратором. Теперь же говорил так, будто диктовал телеграмму. – Я видел твоего зятя. Тогда он еще был жив. Он работает в секретном исследовательском центре по перевоспитанию. В Зоне номер двадцать. Не знаю, где это. Когда нас туда везли, у нас были мешки на головах. В каких-то лесах. Похоже на старый полигон. Я с ним не разговаривал. Не знаю, жив ли он сейчас. Шансы, что вернется живым, невелики, но они есть – я же вернулся. Из таких центров обычно возвращаются, но этот особенный. У меня дурные предчувствия. Твой зять был каким-нибудь инженером?
– Промышленным химиком. И притом хорошим. Кажется, технологом.
– Плохо. Второе дело. Смотри.
Он протянул Норману кусок грубой хлопчатобумажной ткани. Зеленой.
– Тряпка… – пробормотал тот.
– Да, тряпка. Теперь смотри. – Конь достал перочинный ножик и, положив тряпку на камень, отрезал узкую ленточку шириной в пару миллиметров. – У тебя есть телефон?
– Есть, но тут не ловит…
– Неважно. Погоди… – Конь взял тряпку и аккуратно упаковал ее в жестяную трубочку из-под сигары «Панч». – Запомни, Викинг. Она должна лежать в металлическом контейнере. Экранированном. Понимаешь?
– В металлическом контейнере, – тупо повторил Норман.
– Теперь идем.
Они спустились на дно оврага и какое-то время шли вдоль русла высохшего ручья, между замшелыми камнями.
– Здесь. – Конь присел и закопал отрезанный клочок ткани в горку песка. – Идем за те камни. Сядь и пригни голову.
Три больших камня образовывали уютный уголок, закрытый со всех сторон.
– Телефон. – Норман достал свой наручный аппарат из кармана куртки и протянул Коню. Тот взял его и заменил карту на другую, которую достал из своего кармана. – Теперь включи телефон и набери этот номер. – Он дал Норману карточку размером с визитку.
Норман защелкнул аппарат на запястье и, включив, подождал, пока на внутренней стороне ладони высветится клавиатура. Он приставил большой палец к уху, но сигнала не было.
– Нет такого номера, – сообщил он.
– Разъединись, – сказал Конь. – Теперь набери второй номер и держи рот открытым.
Внезапный грохот обрушился на Нормана подобно удару бича. Он увидел вспышку оранжевого огня на камнях, а потом спрятал голову. Сверху долго сыпались гравий, песок и ветки. С деревьев, пронзительно крича, сорвалась стая перепуганных сорок. Вместо груды песка на дне оврага зияла солидных размеров воронка с выжженными серыми краями.
– Видел, сколько было той тряпочки? – говорил Конь, когда они возвращались в бункер. – Клочок. А теперь представь, на что способны штаны. Или куртка. Пока ее не приведешь в боевое состояние, это обычная материя. Клонированный хлопок и неопасные добавки. Называется «фибрекс а-девять». Они не сами это придумали, но производят. И продадут любому, кто не любит западную цивилизацию. Никакой контроль ничего не обнаружит. Пока не отправишь первый сигнал, это просто тряпка. Ты получишь образец материи в коробочке, карточку и оба телефонных номера. Эту дрянь делают в Зоне Поморье-двадцать. Старый полигон. Ты должен это кому-то показать. Запомнишь?
– Конь, вряд ли я вернусь.
– Как это? Решил остаться?!
– Не в том дело. Меня ищут мусора. Я зашел в гости…
– Ты был у Малины?
– Да.
– Черт! Черт! – заорал Конь, пиная дерево. – Оставайся в бункере. Пойду проверю. Жди, пока не услышишь…
– Знаю. «Шенандоа».
Норман сидел на песке, глядя на деревья сквозь вход и амбразуру. Ждать пришлось очень долго. Так долго, что полностью перестало пищать в одном ухе и слегка утихло в другом.
В конце концов к нему вернулся слух в обоих.
Шло время.
Он нашел в сумке пачку табака и папиросную бумагу. На полу лежала узкая серебристая коробочка из-под сигар «Панч».
Свист он услышал, когда уже прошла целая вечность.
Вечность в бункере.
Конь присел возле входа.
– Они оцепили вокзал. Треплют всех, кто подходит к вашим автобусам. У каждого на запястье фотография. Суки, надсмотрщики, гарпии. Дело уже явно не в домогательстве. Похоже, они сообразили насчет твоего зятя.
Норман почувствовал, как внутренности превращаются в свинец. Стараясь дышать носом, сплел пальцы. За долю секунды у него вспотели ладони. А потом он услышал снаружи чей-то кашель.
– Кто здесь?!
– Не бойся. Я тебя отсюда вытащу, Викинг. Сейчас важнее всего на свете, чтобы ты вернулся домой. Есть у тебя какие-то деньги?
Надежда вспыхнула и тут же угасла, как фейерверк на воде.
– Нет. Я все отдал матери и Малине.
– Дома есть? Можешь быстро раздобыть деньги, когда окажешься в Европе?
– Есть. Смотря сколько.
– Ну… где-то тысячи три.
Норман глубоко вздохнул. Три тысячи евро. За свободу. Он не раздумывая заплатил бы тридцать.
– Подожди. – Конь отошел и завел с кем-то негромкий разговор.
До Нормана доносились лишь обрывки: «Так это не…», «Еду с мясом», «Тебе просветят рефрижератор», «Пломбы – не проблема».
Незнакомец достал из кармана маленький цилиндрик из блестящего металла.
– Японская работа, – улыбнулся он. – Поедет «диснеем». – Он подбросил ампулу в руке. – Будет стоить пять штук.
Конь вернулся в бункер.
– Есть у тебя пять тысяч?
– Есть.
Конь облегченно вздохнул.
– Хорошо. Только ты должен мне поверить. Его не бойся, я его знаю. Он просто так выглядит и строит из себя крутого.
– Это он переправлял моего зятя?
– Совсем сдурел? Твой идиот зять связался с «Охотниками за Шкурами». С Фляком будет полный порядок. Тебе сделают укол. Никакой опасности нет. Я проверил ампулу. Она запечатана. В заводских условиях. Ты впадешь в летаргию, у тебя понизится температура тела. Все жизненные функции будут неощутимы. Мы положим тебя в грузовик-рефрижератор и завернем в пленку. Никто ничего не заметит. Ты не задохнешься, поскольку почти не будешь дышать, а в пленке есть перфорация. Когда прибудете на место, пойдете с Фляком к банкомату. Все просто.
– На место – это куда?
– Можешь выбирать. Пултуск, Сероцк, Зегже, Радзимин, Гура-Кальвария, Груец, Радом.
– Лучше всего Зегже. Там я уже как-нибудь справлюсь.
Норман старался никак не проявлять своих чувств. Зегже! Он мог оказаться дома самое большее за полчаса пешком.

* * *

Лишь когда он увидел нутро рефрижератора, его охватила паника. На крюках висели большие сине-красные туши, завернутые в забрызганные кровью листы пленки. Веяло ледяной гнилью и металлическим запахом бойни.
– Что это?!
– Экологическое мясо, – рассмеялся Фляк. – Основа знаменитых традиционных польских копченостей. Никаких усилителей вкуса или консервантов. Через неделю купишь себе лисецкой колбасы, вместе с которой ехал домой.
Стиснув зубы, Норман позволил сделать себе укол. Ультразвуковая ампула выстрелила в плечо, и он почувствовал, как деревенеют мышцы. Какое-то время ничего не происходило, а потом постепенно, с каждым вздохом, его тело начало превращаться в резину, а легкие в ртуть. Разум Нормана, пронзительно крича, внезапно рухнул в черный как тушь колодец.

* * *

Звуки доносились будто издалека, все вокруг покачивалось.
Норман весь превратился в иней, мышцы состояли из сосулек, сквозь жилы протискивалось мороженое, дыхание напоминало ветер с ледников Аляски. Тело била дрожь. Он ощутил какое-то сотрясение, а потом сообразил, что Фляк бьет его по лицу.
– Добрый вечер! – орал тот. Норман закашлялся и открыл глаза. Перед ним плыли какие-то пятна и ржавые кляксы.
– Где я?
– Зегже! По расписанию!
Он понял, что сидит в открытых дверях старого грузовика, весь дрожа, будто только что свалился в прорубь.
Зегже…
Фляк протянул ему кружку от термоса, полную исходящей паром жидкости.
– Что это?
– Чай с лимоном.
Норман выпил, обхватив кружку ладонями. С каждым глотком к нему возвращалась жизнь. Он начал узнавать окрестности.
– Подъедем туда, – показал он рукой.
– Зачем? – спросил Фляк.
– Там есть банкомат.
Когда они вышли из грузовика, Норман понял, что уже почти может ходить. Ноги будто онемели, но постепенно оттаивали.
Фляк откинул полу куртки и показал серебристый пистолет с толстым стволом, похожий на ракетницу.
– В чем дело?
– Спокойно. Это пневматический инъектор. Если попробуешь меня надуть, получишь второго «диснея», и я отвезу тебя обратно в Осэкоз. За счет фирмы.
Пальцы не слушались Нормана, когда он вводил ПИН-код. В банкомате могло не оказаться столько наличных. Он ввел ПИН для особых операций, так что лимит значения не имел.
НЕВЕРНЫЙ ПИН. ОСТАЛИСЬ ДВЕ ПОПЫТКИ.
БАНКОМАТ ОЖИДАЕТ СОЕДИНЕНИЯ С ВАШИМ БАНКОМ.
Норман слышал, как Фляк сопит у него за спиной.
ВЫПОЛНЯЕТСЯ ОПЕРАЦИЯ.
Отдав наконец водителю пачку упругих новых банкнот, он почувствовал, как дрожат ноги.
– Спасибо большое, – сказал Фляк. – Прошу извинить за пистолет. Такие уж нынче времена. Приятно было иметь с вами дело. Дальше в самом деле справитесь сами?
– Да.
– Держите. Ваша сумка. Хотите бутерброд? У меня еще остались. С копченым тофу и огурцом. Неплохо.
– Нет, спасибо.
– А если завтра будет болеть голова – не беспокойтесь. Такое может быть. Нужно принять средство от головной боли и выспаться. И лучше сразу принять горячую ванну.
Норман какое-то время сидел на тротуаре у банкомата.
А потом, уже поднявшись на дамбу, долго смотрел на водохранилище, в котором отражалась луна, будто видел его впервые в жизни.
Обшаривая карманы куртки в поисках курева, Норман наткнулся на металлический цилиндрик. Алюминиевая коробочка из-под сигары «Панч», с прикрепленной к ней клейкой лентой картонкой с двумя телефонными номерами. Карта так и оставалась в его аппарате.
– Я не герой, – сказал он в сторону луны, опершись об ограждение и глядя на мерцающие волны. – Хватит с меня. Не знаю, что мне с этим делать.
Коробочка внезапно показалась ему очень тяжелой и горячей.
И, уже поднимая руку, он вдруг вспомнил возбужденный голос племянника:
«Все устраивают заварушку, а один, в такой специальной рубашке, должен вбежать внутрь, а другие, переодетые в империалистов, его ловят. А если ему удастся – мы выиграли. Электростанция выведена из строя!»
– Господи, – проговорил Норман.
А затем спрятал коробочку в карман и пошел домой.
– Добрый день, – сказала квартира. – Как выходные?
– Как любые выходные в Осэкозе, – ответил Норман четырем пустым стенам, чувствуя, как по щекам текут слезы. – Как всегда. Я вернулся – и теперь чувствую себя самым счастливым человеком на Земле.

Третий Николай

Вряд ли Томек мог бы точно сказать, в каком возрасте перестал верить в святого Николая. Вероятно, это случилось, когда ему не исполнилось еще и пяти, вследствие ряда простых тактических ошибок, совершенных родителями. Сколько раз, в конце концов, можно попадаться на уловку с предложением дождаться первой звезды, в то время как отцу потребовалось вдруг добраться до шкафа в прихожей и обязательно при этом ненадолго закрыть дверь в столовую?
Но в этом году, в одиннадцать лет, он не только больше не ждал оленей, белой бороды, гномов и летящих по воздуху саней. Рассеялись и все его иллюзии по поводу магии Рождества.
Вроде бы все было как всегда. Елка, запахи смолы, жареной рыбы и капусты с грибами. Огоньки лампочек, отражающиеся в стаканах и бокалах на столе. Елочные шарики. Белая накрахмаленная скатерть. По телевизору слышалась негромкая мелодия колядок. Все как положено.
И при этом Рождество казалось неким жестоким издевательством. Его семилетняя сестра, которую родители забрали на праздники из больницы, походила на тень. Бледная, с синяками под глазами, она безучастно покачивалась за столом, а на ее предплечье виднелся закрепленный пластырем катетер. Родители не смотрели друг на друга. Оба молчали. Банальные, стандартные пожелания матери. Ему: «Желаю тебе лучше учиться». И отцу: «Желаю наконец наладить свою жизнь». И Йоле: «Желаю тебе выздороветь».
Украдкой сглатываемые слезы.
Магия Рождества.
И надо же было так случиться, что именно в этом году, после худшего сочельника за всю свою жизнь, Томек в самом деле увидел святого Николая. Собственно, даже сразу троих.
Первым был отец. Папа едва не опоздал на ужин. Ничего удивительного – он нанялся святым Николаем и до последнего момента бродил по торговому центру в красной шапке и с прицепленной бородой из ваты, покрикивая «Хо! Хо! Хо!», размахивая колокольчиком и раздавая листовки. Он уже полгода сидел без работы и брался за все, что предлагали. И потому, когда вернулся, едва держась на ногах, с дешевыми подарками под мышкой, стол был уже накрыт, а мама злилась. Родители заперлись в кухне, откуда доносились лишь возбужденные, похожие на собачий лай голоса, а красная шапка и обшитая мехом куртка остались на вешалке.
Томек сидел, сжимая во вспотевших ладонях елочный шарик, и смотрел на сестру, апатично перелистывавшую страницы книжки-раскраски. В горле у него стоял комок. Он понятия не имел, с чего ему казалось, будто сочельник все изменит. Йоля все так же была больна и могла умереть. Он много лет считал ее надоедливой крикливой соплячкой, а теперь от одной мысли, что она может исчезнуть навсегда, позвоночник превращался в лед. У папы все так же не было работы. Мама все так же была несчастна и сыта такой жизнью по горло.
С другой стороны, это только канун Рождества. День в календаре, предшествующий двум отмеченным красным. Естественно, он ничего не мог изменить.
Когда Томек остался в комнате один, укрывшись в темноте, то заплакал в подушку. Пытался помолиться, но толком не знал, о чем. Слишком многое на него навалилось, и ему никак не удавалось облечь мысли в слова. Он боялся за сестру, беспокоился за родителей, к тому же у него имелись и собственные, крошечные мечты. Обычные, такие же, как и у других мальчишек. Наконец он попросил настоящего Рождества, что включало в себя все сразу. Рождественская магия одним махом обеспечивала и здоровье Йоли, и улыбку родителей, и даже какой-нибудь пакетик под елкой для него самого.
Томек не мог понять – то ли ему снилось, что он проснулся, то ли он проснулся на самом деле. Такое с ним уже раньше бывало. Он и спал, и не спал, а мир вокруг выглядел как-то странно. Говорили, будто это как-то связано с взрослением.
Погруженный во тьму старый дом, когда-то унаследованный от деда с бабкой, выглядел не так, как обычно. В нем что-то скрипело, по углам таились загадочные тени. Томек встал с постели и вышел из комнаты. Папа спал один, на краю кровати, свернувшись в клубок. Одетый. Мама спала в комнате Йоли, судорожно обнимая дочь. Мальчик спустился вниз, в окутанную мраком столовую. Перед ним маячила колючей хвойной пирамидой елка, черная и мертвая. Электричество стоит дорого. В окнах других домов мерцали туманности разноцветных лампочек, несмотря на позднее время, оттуда слышался смех, иногда ветер доносил распеваемые хором колядки. Но там Рождество было настоящим. Здесь же это был лишь день в календаре.
И тут Томек увидел его – святого Николая. Сперва подумал, что это отец проснулся, надел красную куртку, которую после праздников придется сдать в агентство, и пошел чего-нибудь выпить из холодильника. А потом ему показалось, будто это грабитель, поскольку коренастый бородатый мужчина с красными щеками ничем не напоминал отца. А затем Томек увидел, что стоящая у открытого холодильника фигура, похожая на гнома-переростка, совсем как в рекламе, слегка просвечивает. И тогда понял, что, похоже, все-таки спит. Николай выпил молока, поставил упаковку в холодильник и взглянул на Томека. Глаза его фосфоресцировали зеленым, будто у кота, что выглядело довольно-таки жутковато. Мальчик смотрел на него, чувствуя, как по спине бежит холодок, и почти не сомневаясь, что сейчас проснется. Слышался звон – ритмичное позвякивание множества жестяных колокольчиков, будто на конской упряжке. Напевая что-то себе под нос, Николай прошел мимо стоявшего в коридоре Томека и направился в гостиную. Но то, что он напевал, хоть и имело знакомую мелодию, лишь звучало как колядки. Томек ошеломленно понял, что тот поет… рекламу. «Побежим все за кредитом!» «В супермаркет – все с купоном!»
Лампочки на елке вспыхнули красным и золотым, полупрозрачный Николай возился рядом, раскладывая просвечивающие, ненастоящие пакеты. Похоже, там был мобильный телефон – комплект по акции, проигрыватель компакт-дисков – в рассрочку по специальным тарифам под низкий процент. Все ненастоящее и за все пришлось бы платить еще долго после праздников. И из этого никак не следовало, что к ним должно было вернуться Рождество. То были всего лишь вещи, к тому же нереальные.
То же мне, называется, – устроил чудо.
Томек стоял замерзая в одной пижаме и чувствовал, что сейчас расплачется.
– Ты ненастоящий, – с горечью прошептал он.
«Машина стиральная, для всех идеальная, купи себе новую в креди-ит!» – пропел тот в ответ.
И тут, неведомо откуда, в комнату вошел очередной гость. Он выглядел похоже и вместе с тем совершенно иначе. Вместо красной куртки с меховой оторочкой и шапки с помпоном, на нем была переливающаяся фиолетовым блестящая мантия, на голове – какой-то странный убор, похожий на высокий заостренный вареник, и он опирался на изогнутый на конце посох. У него тоже была седая борода, но на этом сходство заканчивалось.
Томек вдруг, сам не зная как, понял, что перед ним Николай Чудотворец, епископ города Миры в провинции Ликия. Тот самый, который тайком подбрасывал мешочки с золотом в дом одного бедняка, не имевшего возможности выдать замуж своих дочерей. Мальчик никогда об этом не слышал, но теперь вдруг узнал, будто кто-то нашептал ему на ухо.
Николай в красной куртке изменился в лице, и от его добродушного облика ничего не осталось. Фосфоресцирующие глаза сверкнули как у тигра.
Он медленно выпрямился, сжимая в руке полосатую сахарную трость, но держал ее угрожающе, будто нож.
– Да убоится сила… – процедил он.
Третий Николай поднял свой посох и отчетливо, громко крикнул:
– АПАГЕ!
Его противник яростно зашипел, словно разъяренный кот.
А потом – исчез. Осталось только облако дыма с запахом бенгальских огней.
Святой присел перед Томеком и достал из-под мантии что-то похожее на золотой елочный шар, но сотканное из света. Мальчик протянул руку. Шар залил его пальцы холодным золотом, жидким словно ртуть, и исчез. Томек почувствовал, как золото вливается теплом в его душу, неся радость и надежду. Николай взял его за руку и повел по лестнице наверх. Томек увидел, как точно такой же шар, переливающийся золотистым сиянием, плывет в ночной тишине и опускается на голову спящей Йоли. Девочка внезапно расслабилась, будто лопнул сжимавший ее невидимый обруч, пошевелилась на подушке, и дыхание ее стало легким и спокойным. Следующий золотой шар предназначался маме. Потом они пошли в комнату, где в одиночестве спал тревожным сном отец. С ладони Николая поплыл очередной светящийся шар, и папа, вздрогнув, улыбнулся во сне, а потом спокойно захрапел.
Епископ наклонился к Томеку и поднял два пальца. И наступила темнота.
Томек проснулся слыша нечто очень странное – детский топот. Йоля, больная уже несколько месяцев, угасавшая на глазах и бледная как снег, носилась туда-сюда по лестнице, хохоча столь оглушительно, что дрожали стены. Не веря собственным ушам, он встал и тоже сбежал по лестнице. Стол был накрыт для праздничного завтрака, а мама в одном халатике сидела у папы на коленях. Играл телевизор, за окном крупными хлопьями шел снег.
Томек смотрел на все это широко раскрытыми глазами, не зная, что сказать.
– С Рождеством, сынок, – поздравил его отец.
– Да, – ответил Томек. – С Рождеством.
Порой лучше всего оказывается то, чего вообще не видно.
ХО!
ХО!
ХО!

Волчья буря

Северная Атлантика, сентябрь 1944 г. 
64°27’ с. ш., 13°11’ з. д. 
Состояние моря —3 балла. 
Ветер – 4 балла, северо-северо-западный. 

«Мир, залитый свинцом», – подумал Рейнхардт, втискиваясь между шноркелем и трубой перископа, чтобы удержать равновесие на качающейся палубе. По свинцовому морю катились длинные гладкие волны, напоминавшие складки на ковре. Тяжелое свинцовое небо висело над головами, будто надгробная плита. Вонзающийся в очередные волны нос лодки тоже был серым, как и лицо стоявшего рядом Фангхорста. Моряк походил на странное создание – с блестящей черной шкурой и торчащими из головы глазами на двух черных стебельках. Интересно, он когда-нибудь сумеет оторвать бинокль от лица? Даже брызги пены, скапливавшиеся в носовых откосах и свисавшие подобно фестонам с сетеотвода, казались серыми. Свинцовый мир.
Слышны были лишь свист ветра и звучные удары волн о балластные цистерны, будто о порожние бочки.
В стеклах бинокля виднелись две серые плоскости – более темная внизу и более светлая наверху, рассеченные нитями шкалы, невыносимо монотонные и пустые.
– Возвращаемся домой, господин обер-лейтенант? – спросил Фангхорст.
Стоявший позади них маат Цемке, наблюдавший за своим квадрантом, лишь фыркнул.
– Куда вы так торопитесь? – буркнул Рейнхардт, прикусывая мундштук трубки. – К тем жестяным баракам и фиордам? Там хуже, чем тут.
– Трондхейм! – процедил сзади Цемке будто ругательство. – Засратая свинячья дыра! Даже палку воткнуть негде! Как вспомню Сен-Назер…
– В Сен-Назере уже наверняка «томми» твою Жермену трахают так, что аж искры летят.
– У нее есть шанс реабилитироваться, – добавил кто-то. – Всего-то пять раз патриотично отдаться за каждый коллаборационистский швабский трах с тобой.
– Хватит болтать, – проворчал Рейнхардт. – А то сейчас прилетит какой-нибудь «томми» и устроит Трондхейм из твоей задницы!
Вот уж действительно – дело шло к дежурной Теме Номер Один, успевшей навязнуть в зубах всему кораблю от торпедного отсека до машинного отделения. Говнюки срывали друг на друге свою злость. Только на мостике во время вахты еще этого недоставало! От одного только слушания можно было трипак подхватить.
Цемке тотчас же замолчал.
Все походили на блестящих черных кукол, плотно упакованные в штормовую одежду, так, что между поднятым воротником с заткнутым под него полотенцем и козырьком зюйдвестки помещались лишь окуляры биноклей.
Вглядываться в горизонт. Минуту за минутой, градус за градусом. Каждое пятнышко, появившееся в серой свинцовой пустоте, могло оказаться чертовым «гудзоном» с набитым глубинными бомбами брюхом.
Или чайкой.
Атлантика больше им не принадлежала. Волки превратились в добычу.
Рукоятка засова повернулась, кто-то осторожно поднял крышку люка. Стоявший на трапе явно считал, что неподобающе одет для прогулок в такую погоду. Боковая волна ударилась о рубку, засыпав их градом ледяных капель.
– Шифрограмма для господина старшего помощника!
Рейнхардт опустил бинокль и помассировал онемевшие пальцы. Переждав очередную волну, педантично выбил трубку о стальное ограждение, с наветренной стороны, чтобы пепел и искры улетели в море. Внутри у него все кипело. Шифрограмма. Вместо приказа возвращаться – шифрограмма.
Протечка над коллекторами главной балластной цистерны, протечка в уплотнительных кольцах левого вала винта, жратвы никакой, две тонны горючего, одна-единственная торпеда в трубе. В шноркели попадает вода. В чудесном новеньком эластичном корпусе вмятина. Вытекли восемь аккумуляторов, засорившись какой-то дрянью. А они присылают шифрограмму. Да еще такую, которую не может расшифровать радист. Парень наверняка уже пропустил все через «Энигму» и увидел только слова «старшему помощнику», а потом сплошную мешанину из букв и цифр. Плохо. Шифрограмма подобна внезапной телеграмме. Хорошего ждать не приходится.
Открыв люк, Рейнхардт спустился вниз, осторожно нащупывая ногами ступеньки. Хорошо, когда не надо скатываться сломя голову, не надо орать во все горло при экстренном погружении. Радист стоял рядом с депешей в руке, будто услужливый камердинер.
Расшнуровав тесемки зюйдвестки, Рейнхардт снял ее, держа подальше от себя, а затем занялся расстегиванием штормового плаща.
«Я тут заплесневею в этой резине, коже, войлоке и шерсти, – подумал он. – Нужен доступ воздуха. Вопрос не только в воде, мыле или одеколоне. Я уже несколько недель не снимал одежду».
Если бы сейчас сюда вошла сама Марлен Дитрих в одном халатике, мягкая, ароматная и гладкая, а потом скользнула бы в койку и поманила бы его пальцем из-за занавески, он даже не притронулся бы к ней. Постыдился бы. Это не по-людски.
Сперва ванна. Долгая ванна. Мыло, губка, зубной порошок.
И, естественно, бритва. Сбрить эту отвратительную вонючую козлиную бороду. Натереться одеколоном.
И только тогда можно показаться женщине.
«Боже, как я воняю, – мысленно простонал он. – Пожалуй, я до конца жизни не притронусь к лимбургскому сыру».
Однако он тут же сообразил, что даже самого выдержанного и заплесневевшего лимбургера будет слишком мало, чтобы воспроизвести неповторимый аромат подводной лодки.
Душный, сладковатый смрад грязных тел, разлагающегося мужского пота, особенно с ног, смешанный с запахом солярки, резины, аккумуляторного электролита из трюма, с деликатной примесью плесени, блевотины и аммиака. И вдобавок остатки аромата неопренового клея и краски. Этакий козлино-технический запах.
Боцман называл его коротко – «мокрый бздеж».
– Радиограмма, господин старший помощник, – радист рассек воздух зажатой в руке депешей, будто собираясь впихнуть ее Рейнхардту в рот. Под редкой, как исландский лишайник, недоразвитой бородкой виднелась восковая кожа и красный румянец на щеках. Дети. Они все были детьми. Подводный детский сад Северной Атлантики. Наверняка точно так же, как и на торговых судах и эсминцах «томми». Детская война. Парень уже подскакивал от нетерпения. «Ну что там? Что там? Плюшевый мишка?»
– Подождите, – буркнул Рейнхардт, сражаясь с пуговицами онемевшими и замерзшими пальцами. Сняв наконец тяжелый как сто чертей плащ, он повесил его на трубу перископа, чтобы стекла вода.
Радист слегка привстал на цыпочки, снова подсовывая свой листок бумаги, будто лакей серебряный поднос с утренней почтой, но Рейнхардт, присев на ящик с картами, стаскивал тяжелые, подбитые изнутри пробкой и войлоком сапоги.
– Вы в самом деле считаете, что наш благодетель, главнокомандующий кригсмарине гроссадмирал Карл Дениц, не выдержит до того, как я сниму плащ?
На покрытых золотистым пушком щеках радиста проступил румянец.
– Да… – удовлетворенно процедил Рейнхардт, стаскивая через голову влажный свалявшийся свитер неопределенного бурого цвета. Дорогой свитер из шерсти ламы, застегивавшийся на молнию до самых ушей, который еще месяц назад был синим. – Именно так. Спокойно и по очереди. Не дергаться и не метаться. Все следует делать профессионально, господин радист. Кок! Что там с кофе, который я просил полчаса назад?
– Заваривается, господин старший помощник.
– Что там, грызут этот кофе, вместо того чтобы смолоть? – ворчал Рейнхардт. – Где маат с центрального поста? Что тут вообще творится? Унесите это мокрое дерьмо, как только стечет вода, и развесьте как следует в машинном отделении. Через полчаса оно должно быть полностью сухим! И сапоги тоже! Давайте сюда вашу радиограмму.
Новенькая, еще недавно пахшая краской и клеем субмарина серии XXI предлагала разнообразные удобства, о которых на старой U-115 можно было только мечтать. Два гальюна вместо одного. Душ. Умывальная. Увы, из-за аварии опреснителей – пока что теоретически. Помыться было можно, но лишь в соленой забортной воде. Однако воняло тут, пожалуй, все же меньше. Если бы лучше работала вентиляция, даже воздух можно было бы счесть чистым. Но самое главное, что старпом обзавелся малюсеньким закутком – почти настоящей каютой, которую делил лишь со старшим механиком. Чудесно. Нечто вроде сортира в вагоне второго класса. На старой VIIс у него имелась только койка с занавеской в офицерском кубрике, как и у любого офицера на борту. Теперь же он с удовольствием закрыл дверцу из имитирующего дерево листа фанеры и мог насладиться неким подобием уединения.
Сразу же надев другой свитер и кеды, он тяжело вздохнул и принялся за работу.
Положив листок на маленький складной столик, открыл деревянный ящик с «Энигмой», выглядевшей как странная пишущая машинка-переросток. Ругаясь себе под нос, отыскал в выложенных бархатом гнездах шифровальные цилиндры и насадил их на оси. Закрыв глаза, постучал пальцами по столу, а затем посмотрел на календарь и в потолок, ища в памяти актуальные настройки.
– 2178, теперь контакты: REGENBOGEN, ULLA 88 NORDPOL, – пробормотал он, устанавливая обозначенные буквами и цифрами кольца, а затем вставляя разъемы в помеченные буквами гнезда. – Черт бы их побрал, банду шутов. Команчи в жопу траханые.
Рейнхардт печатал неумело, большими и указательными пальцами, медленно и сбивчиво стуча по клавишам, будто сельский чиновник. Грызя погасшую трубку, цедил в мундштук непристойные слова. Подобного занятия он терпеть не мог.
Им выдали кальку, пресс-папье, дыроколы, химические карандаши, портативную пишущую машинку «Торпедо», в которой была клавиша со свастикой и еще одна со значком SS. Плавучая канцелярия посреди Атлантики. Кофе кончался, хлеб плесневел, уже не хватало аспирина, зато скрепок в достатке. Требовался порядок. Старик, вероятно, был счастлив.
Старпом стучал по клавишам, не глядя на результат, только посматривая на заполненный кодами листок, чтобы нигде не ошибиться.
Лишь закончив, взглянул на листок с расшифрованным текстом – и похолодел.
KAPITÄNLEUTNANT ZUR SEE – то были единственные осмысленные слова. Дальше шла абракадабра из букв и цифр. Тройной шифр. Воистину ничего хорошего. Определенно и всерьез. Непозитивно. Удручающе. Весьма непростая ситуация. Проблемы.
Взяв предыдущий листок вместе с новым, он отодвинул дверцу и пошел к Старику. Тот тоже обзавелся приличной каюткой вместо дыры, которой ему приходилось довольствоваться на предыдущей субмарине.
«Если вообще была предыдущая», – язвительно подумал Рейнхардт. Все указывало на то, что его командир прежде плавал лишь на письменном столе по океанам параграфов. Когда стало известно, что их переводят на новую океанскую субмарину серии XXI, вся команда нисколько не сомневалась, что именно Рейнхардт получит третью золотую нашивку и наденет неуставной, хоть и традиционный, белый чехол на фуражку. Честно говоря, в глубине души он тоже в этом не сомневался.
Увы. Се ля ви.
Все закончилось железной бляшкой на шею. Своего рода фетиш. Наподобие воткнутой в нос кости казуара.
– Шифрограмма для капитан-лейтенанта, – сообщил Рейнхардт и постучал в каюту. На корабле наступила гробовая тишина, которая унеслась наверх на центральный пост и в обе стороны вдоль корпуса, будто ядовитый газ. Сперва шепот: «Шифрограмма… капитанская…», потом приглушенные ругательства и тишина, будто он убил всех этими тремя словами.
Старик, естественно, сидел за своим столом и что-то царапал ручкой в тетради. Вокруг громоздились бумаги, журналы и формуляры. Стену над койкой украшал вышитый женой капитана коврик – синей канителью, в очень прусском стиле. Наверняка его украшала какая-нибудь патриотичная назидательная сентенция, но коврик висел так, что ничего не было видно. На этот счет даже спорили. Фенрих Фангхорст настаивал, что там наверняка написано: «Боже, покарай Англию!» Мотористы же как один выступали за вариант «Вперед, к победе!».
Старпом лично полагал, что там скорее «Один народ, один рейх, один фюрер». А ниже – маленький напыщенный Гитлер среди цветов, птичек и овечек.
– Слушаю, Рейнхардт?
Старик поднял свое безжалостное лицо учителя математики и взглянул на вошедшего сквозь очки.
– Шифрограмма третьей степени, господин капитан-лейтенант, – процедил Рейнхардт. – Я принес текст и машину.
– Поставьте на стол и, уходя, закройте за собой дверь. Таковы правила, обер-лейтенант.
– Так точно.
– И… Рейнхардт?
– Да?
– Зачем вы орете на весь корабль, что я получил шифровку? Это лишь вызывает ненужные эмоции. Команда должна терпеливо ждать приказов, а не отвлекаться. Те, кто не на вахте, обязаны отдыхать и пребывать в готовности.
– Так точно!
«Надменный дурень, – мысленно добавил он. – Сейчас что-нибудь скажет о надлежащей дисциплине и солдатском отдыхе».
– Свободны.

* * *

Втиснувшись за стол в офицерской кают-компании, Рейнхардт встретился с тяжелым взглядом стармеха, который делал вид, будто читает потрепанные номера «Сигнала» месячной давности.
– Кок, кофе на стол, бегом! – крикнул старпом. – С сахаром и молоком! И чтоб был горячий как преисподняя!
– Похоже, дело швах, – констатировал стармех, аккуратно складывая журнал.
– С чего такой упадок духа? В вашем распоряжении новый чудесный корабль, жемчужина немецкой технической мысли, а вы уже начинаете сомневаться в победе?
– Пока вы загорали в садике на террасе, мы получили два «трехзвездочных» сообщения.
– Кто?
– Сто двенадцатая и триста двадцать девятая.
– Точно?
– Тот же конвой, который надрал нам задницу. И еще самолеты.
– Триста двадцать девятая – это вроде Хагенштосс, а вторая?
– Корбачек.
– Не знал такого. Кто-то из новых. Но на триста двадцать девятой ходил Фогельманн. Черт побери, не может быть. Фогельманн? Я знал его еще по морскому училищу. Мы вместе служили на «Шарнхорсте»…
– Две за один день! Можете представить себе нечто подобное еще два года назад? Да, конкуренты становятся все опытнее. На этой неделе это уже…
– Десять кораблей. Еще два, и будет дюжина. Полный комплект. Надо бы и нам им подкинуть что-нибудь со скидкой.
– Да уж… Они уже берут оптом.
– И совсем дешево. Сколько мы заработали на всей этой авантюре?
– Мы – один и Штиммт – один. В сумме неполные шесть тысяч тонн.
– Ну и трофеи! Начинаем уже какие-то катера отстреливать.
В проходе возле столовой стало тесно – сменилась вахта на рубке. Все в коже и вонючих штормовках, уже с полотенцами на шее и зюйдвестками в руках.
– Смена. Наконец-то поедим, – обрадовался Рейнхардт. – Дежурный, почему мне принесли кофе в этой дрянной жестянке? Что, чашки кончились?
– Побились, – угрюмо процедил матрос. – Смею доложить – во время налета. Может, я бы и нашел, но кок говорил, будто вы спешите.
– Спешу?! Да я просил кофе еще час назад! Что вообще творится на этом корабле?
– Что с ним говорить, – заметил стармех. – Зовите уж сразу старшего официанта. Или еще лучше – метрдотеля!
Рейнхардт едва успел ткнуть вилкой дымящееся месиво из консервированной кровяной колбасы с луком и картофельным салатом, когда до него донеслись комментарии из унтер-офицерской кают-компании:
– Да от этой дряни дерьмом несет! Это точно из консервов колбаса?
– Нет, из твоей бабушки.
– Да заткнись ты! Что за сраные глупости?
– Старпома к капитану! – раздалось с центрального поста.
– Шайсе,– проговорил Рейнхардт.
– Во веки веков, аминь, – торжественно добавил стармех, продолжая жевать.

* * *

– Мы получили второй шанс, – сообщил капитан, глядя на Рейнхардта.
«Неужели во второй раз родимся?! В Канаде?» – пронеслось в голове у старпома, но он терпеливо молчал. С точки зрения капитан-лейтенанта Вальтера Риттера, никакие шутки в расчет вообще не принимались.
– Вы прекрасно понимаете, как нам повезло. Мы получили прекрасный корабль прямо с верфи, но, вместо того, чтобы уничтожить конвой, мы всех подвели.
«Уничтожить конвой одной подлодкой, козел ты этакий?! – мысленно ревел Рейнхардт. – Почти что экспериментальной, с кучей чертовых усовершенствований? На которой половина всех этих патентованных новинок вообще не желает работать?! С бандой детишек, которые ничему еще не научились? После недельного учебного рейса вдоль берегов Норвегии? С отказывающим оборудованием? Четырьмя поврежденными торпедами? С протекающим балластом? У противника была система ASDIC, которая запросто нас обнаруживает, были страшные новые пусковые установки, одним залпом стелившие целый ковер глубинных бомб, была даже оригинальная «Энигма», были проклятые вычислительные машины, взламывавшие любой шифр, и десятки эсминцев, было полное небо самолетов – а нам даже топлива толком не хватало, болван! За эту неделю они потопили десятерых, пес ты свинячий! Десятерых только в районе Лофотенов!»
– Да. Подвели. Знаю, что вы скажете – один транспортник. Но что значит один транспортник, если мы пропустили их десятки? Нация недоедает. Мы сожгли горючее, о котором мечтают по ночам наши товарищи в танках. И что мы взамен даем фюреру? Один маленький транспортник!
«У Марты-малышки был хахаль-парнишка, – вдруг зазвучала песенка в голове старпома. – Он всюду за ней поспевал…»
– И потому я рад нашему новому приказу. Нам назначена встреча в открытом море с кораблем снабжения «Оксфольт».
«Куда б ни бежала Марта-малышка…»
– Там мы пополним припасы, получим горючее, даже запчасти для ремонта всех этих надуманных дурацких поломок, а также новые приказы. Мы возвращаемся в бой!
«Ей хахаль башку расшибал» (аплодисменты).
– Вам известно наше точное местоположение, господин обер-лейтенант?
– По счислению, господин капитан.
– Что это значит?
«Не знаешь, что такое местоположение по счислению, прусский пожиратель капусты?»
– Последний раз мы снимали координаты в ночь перед атакой. Потом мы шли под водой, отчасти лавируя под бомбами. После всплытия оказались в тумане, а сегодня координаты тоже не удалось подтвердить из-за отсутствия солнца и плохой видимости. Наше местоположение известно на основе анализа курса и…
– Можете проложить курс в указанную точку? Сюда?
Рейнхардт взглянул на листок.
– Конечно.
– Тогда действуйте. Мы должны успеть к четырем утра завтра. Справитесь?
– Думаю, да. Могу подтвердить после консультации со старшим механиком.
– Пришлите его ко мне.
– Господин капитан-лейтенант… Разрешите передать короткое сообщение для команды.
– Вы сами знаете, что я против. Солдат должен заткнуть пасть и служить, а не заниматься политикой. Сразу же начнутся дискуссии.
– И все же… Я по своему опыту знаю, что люди лучше работают, когда им известно, в чем дело. Они ждали возвращения в порт. Им нужно мобилизоваться.
– Ладно, раз уж вы так настаиваете… Но коротко и по существу. И никаких дискуссий.

* * *

Обед уже почти остыл, хуже того, второй помощник перемешал свою порцию с горчицей, вследствие чего образовалось нечто неописуемое, походившее на жидкое содержимое детских пеленок.
– Вас требует к себе капитан, чиф. Немедленно.
– Шайсе, – буркнул стармех и залпом допил чай.
– Во веки веков.

* * *

Они стояли над планшетным столом, глядя на карту, которую накрывал лист целлулоида, заполненный множеством значков. Стармех задумчиво грыз кончик карандаша. Лоб его проре́зала вертикальная морщина – признак глубокого сомнения.
– Всего лишь несчастные двести миль, – приободрил Рейнхардт. – Ну, скажите же хоть что-нибудь. Что вас беспокоит, чиф?
– По очереди? Прежде всего – расхреначенные батареи. О том, чтобы успеть пройти это расстояние под водой, и речи быть не может. Наверху мы наткнемся на самолет, прежде чем вы успеете сказать «мама миа!».
– Поэтому мы пойдем под перископом. У вас ведь есть чудесное изобретение – шноркели. Выставим их и прекрасно пойдем на дизелях.
– Эти пресловутые шноркели тоже меня беспокоят. Их основательно потрепало. Помните те бомбы над самой рубкой, а потом крен? Теперь они постоянно черпают воду. Штуцеры заедают. Если вода попадет мне в масло… – Он покачал головой. – Подшипники все время шумят, вал греется, еще эти уплотнители… Но это не главная проблема. Протечку мы устраним – откачаем трюмным насосом в выравнивающую цистерну, и за борт. Как-нибудь продержимся. Кислоту я уже велел нейтрализовать, откачаем вместе с остальным.
– А горючее?
– Это и есть главная проблема. Мы постоянно его теряем. Намного меньше, чем раньше, и я даже уже знаю где. Заделали все течи, как сумели, но бортовыми средствами… – Он снова с сомнением покачал головой. – Альтенберг возится со шноркелями, может, что-то получится. Дойти – дойдем. Меня беспокоит другое. Здешние места не из приятных.
– Знаю, – кивнул Рейнхардт. – И еще эта тишина в эфире…
– Предположим, на месте окажется, что этот мифический «Оксфольт» уже забрали конкуренты. Что тогда?
Рейнхардт пожал плечами:
– Пойдем до Трондхейма на веслах.

* * *

Пока было светло, Рейнхардт сидел за перископом, крутясь как на карусели. Влево, вправо, выше – ненадолго, чтобы взглянуть между волн, и снова вниз, к самой воде. Следовало ожидать эсминцев, сторожевиков и даже морских охотников. Несколько раз на горизонте показывалась мачта, торчавшая среди волн, будто далекий шест. Акустик то и дело поднимал голову, придерживая пальцем наушники.
– Шум винтов с юго-запада, далеко. Удаляется. Похоже, эсминец.
Остальная свободная от вахты команда сидела в кубрике. В носовом отсеке торпедисты без особого азарта играли в скат, похоже, хотели показать, что им всё нипочем.
Риттер особо не докучал. Сидя в своей конторке, заполнял бесконечную отчетность – о списании торпед, о потребности в запчастях, аварийные протоколы. «У меня полно работы. Справитесь сами? На войне важнее всего отчетность. Без нее нет порядка».
Стармех, в свою очередь, не выходил из машинного отделения, заботливо наблюдал за своими дизелями, то и дело проверял смазку и, морща лоб, поглядывал на датчики температуры и оборотов, смотрел на блестящие оси валов.
Подшипники вала стучали, но вращались. Каждые десять минут на мгновение включали трюмный насос, удаляя то, что просачивалось через всевозможные течи.
Как-то они шли.
К вечеру Рейнхардт спустился с центрального поста, велев продолжать прослушивание эфира и акустики, и присел в кают-компании выпить чаю. Отчасти он рассчитывал, что там окажется пусто. Подобное случалось редко, но на субмарине серии XXI так или иначе было свободнее, по крайней мере, по сравнению с тем, что творилось на предыдущих кораблях. Увы, в самом углу сидели корабельный врач, угрюмый австриец, который, по мнению Рейнхардта, был недолечившимся алкоголиком, и Риттер. Врач пытался читать потрепанный детектив, а капитан неподвижно смотрел в переборку, сплетя пальцы на столе. Так было всегда – он сидел и таращился перед собой. Никогда не читал, неохотно разговаривал, ел тоже отдельно. Рейнхардт за всю жизнь не встречал второго такого зануду. Риттер в любое время суток выглядел столь официально, что это казалось почти неправдоподобным. К тому же он относился ко всему с абсолютной серьезностью, даже к самым чудовищным пропагандистским бредням, которые офицеры зачитывали друг другу, покатываясь со смеху. К сожалению, было не понять, то ли он в самом деле такой дурак, то ли притворяется.
В свое время старпом пытался определить, сколько лет Старику. В подводном флоте офицер старше тридцати с давних пор считался древним старцем. Сам Рейнхардт, которому было тридцать пять – рукой подать до конрадовского «Сердца тьмы», – воспринимался как некий Мафусаил. Матросам бывало и по девятнадцать. Но Риттер выглядел самое меньшее на пятьдесят. Откуда он взялся? Откуда явился и куда держит путь? Неизвестно.
Если бы Старик служил на подводных лодках, Рейнхардт наверняка бы его знал. Он сам был одним из последних «асов волчьих стай», дослужившись от маата до старшего помощника.
– Господин старший помощник?
Вздрогнув, Рейнхардт неохотно оторвал взгляд от кружки с чаем. Поднять в данный момент глаза означало увидеть перед собой мертвую наставническую физиономию капитана, а если посмотреть еще выше, взгляд неизменно упирался в висевшую на переборке застекленную фотографию. На других кораблях в кают-компании висели портреты экзотических красоток, какие-нибудь альпийские виды, фрегаты под парусами или тропические острова. Здесь же тебе в тарелку таращился «Величайший Вождь Всех Времен» со своими кретинскими усиками и надвинутой на глаза слишком большой фуражке. Рядом грустным взглядом голодной обезьянки смотрел Дениц с торчащими в стороны ушами. Подобное зрелище решительно отбивало аппетит.
– Когда мы окажемся на позиции «Оксфольта»?
– На час раньше, если не будет проблем.
– Подготовьте список членов команды, которые могут сойти с корабля.
– Прошу прощения?!
– Это продолжение приказа, подробности которого вам знать необязательно. Освободите от людей два носовых отсека. Мы заберем несколько человек, которые разместятся в торпедном отсеке. Дальше пойдем с минимальной командой. Нужно отобрать пятнадцать, а лучше двадцать человек. Они сойдут на «Оксфольт» и на нем вернутся на базу.
– Господин капитан-лейтенант, но ведь это исключает возможность наступательного боя. Корабль и так не укомплектован. Без торпедистов…
– Мы не будем вести наступательных действий. У нас другая задача. Вам следует лишь знать, что команда должна быть минимальной и на борт поднимутся несколько человек. К ним будут относиться как к особым пассажирам.
– Сколько их?
– Меньше десяти, но им нужно достаточно места, к тому же с ними будет груз. Несколько больших ящиков. – Капитан встал и протиснулся рядом со столом. – И, Рейнхардт…
– Да?
– На корабле должны остаться только истинные арийцы.
– Простите?!
– Вы слышали, что я сказал. Вы лучше их знаете. Приказ ясен. Никакой нечистой крови. Никаких помесей, мишлингов. Уверен, по крайней мере восемь – на одну четверть славяне, евреи или еще какое-нибудь быдло. Ваша задача – очистить корабль и не дискутировать. Что это, например, за фамилия Бодичек?
Неведомо откуда у Рейнхардта возникла безумная мысль ответить: «Это фамилия Бодичека, господин капитан-лейтенант», но он промолчал.
– Это судетский немец, капитан. Из Мариенбада.
– Неважно. Я буду у себя. Распорядитесь, чтобы в девять мне принесли ужин.
Когда за Риттером закрылась дверь, Рейнхардт вызвал боцмана:
– Двадцать человек – это всё, что мы можем себе позволить. Оставьте столько, сколько удастся. Выберите для списания с борта в первую очередь женатых, особенно недавно, и тех, у кого есть дети, о которых им известно. Ну и таких, которые ни на что не годны. Глупых, выгоревших, с расшатанными нервами. Мне нужна какая-то палубная команда, нужны мотористы и кочегары. На этом гробу класса люкс то и дело все ломается. И еще мне нужны артиллеристы. Можете списать часть старослужащих. Учтите, что в таком случае нам придется ставить три вахты вместо четырех.
– Сделаем, – ответил боцман, почесываясь под черной пилоткой, которая сидела на его большой лысой голове будто завязь на бобовом зерне. – Спишем Гудини, Глухокшикача, Химмериха, и… Уттер женился, и…
– Составьте список и подготовьте им увольнительные. Мне в данный момент это знать не обязательно. Не буду же я прощаться с каждым лично.
Он снова отправился на центральный пост, но через час махнул рукой. Рулевой управлял, акустик слушал, где-то вокруг иногда появлялись корабли, но довольно далеко.
– АСДИКов можете не бояться, господин обер-лейтенант, – говорил первый рулевой. – Они могут пеленговать только на скорости до двенадцати узлов, а мы идем сейчас на четырнадцати. Слишком быстро. Если они захотят нас преследовать, то потеряют пеленг. Шноркель на радаре они тоже не увидят – слишком большая волна. В случае чего проверим, как работает эта… хрень, которая якобы поглощает ультразвук, радар и все прочее. Однако эта малышка не так уж плохо ходит. Идите ложитесь, господин старпом. Вы со вчерашнего дня на ногах. Если что, разбудим.
Рейнхардт поскреб голову и решил в самом деле пойти вниз, но для очистки совести зашел еще посмотреть, что происходит в машинном отделении.
Потом поужинал, хотя аппетита не было. Он запихивал в себя хлеб, сухую колбасу и сардины, но мысли блуждали в ином мире – мире дурных подозрений. Пассажиры, груз, тройная шифрограмма…
Господи, что это может быть? Рейд в Америку? С грузом шпионов или диверсантов?
Вряд ли речь идет о той извечной идее-фикс насчет рейда к американскому побережью с потоплением кораблей противника в его собственных портах – иначе им не приказали бы отпустить торпедистов. Значит, шпионы.
Почему бы и нет?
Всё лучше, чем самоубийственные атаки на конвои. «Найти! Потопить! Только вперед! Как Блюхер под Катцбахом!» Чушь это все. И каждый раз поражение. Чиф был прав. Дело действительно было швах. Каждый, кому хватало мозгов, мог отчетливо это понять. Когда начинаешь проигрывать, пора вставать из-за стола. А именно это означала потеря Африки, Италии, Нормандии, России, Греции, Польши… Оглянуться не успеешь, как придется сражаться за станцию подземки в Берлине. Каждому очевидно, только не тем дуракам. А эти конвои? Рейнхардт теперь чувствовал себя облаивающим поезд псом, а не внушающим ужас волком Атлантики.
Он забрался в свою каютку и лег спать.

* * *

Рейнхардт понятия не имел, что его разбудило. Шум продувающего балласты воздуха? Топот ног? Или только жестяное «ш-ш-швум-м-м!» бьющих о рубку волн?
Он вскочил на ноги.
– Что происходит?! Докладывайте!
– Похоже, ненадолго прояснилось. Выпал случай к звездам прицелиться, господин старпом. Второй помощник пошел с секстантом на мостик. Будем знать местоположение.
Рейнхардт потер онемевшие щеки, будто желая впихнуть внутрь глаза́. Пока он не лег, ему как-то сходило с рук, но после трех часов сна он чувствовал себя попросту больным.
Сунув ноги в толстых свалявшихся носках в сапоги, старпом нащупал висевшую на переборке тяжелую кожаную куртку, подбитую войлоком. Найдя шерстяную шапку, потащился на центральный пост.
– Вы на мостик?
– Да!
Он успел лишь поставить ногу на ступеньку трапа.
Все произошло в одно мгновение.
Сперва раздался возглас оператора радиолокатора:
– Самолет! Приближается! Азимут двести! Восемь миль!
Одновременно послышался вопль: «Тревога!» Второй помощник скатился по поручням прямо на голову Рейнхардту, за ним маат с центрального поста. Пронзительный звон смешался с криком поднимающегося с палубы Рейнхардта.
– Экстренное погружение!
Маат уже висел на рычаге замка, закрывая люк, вода лилась сверху как из водопада.
– Полный вперед! Рулевой, резко вправо! Курс двести! Все на нос! – орал Рейнхардт.
Подлодка отчетливо опустила нос. Открылся какой-то шкафчик, что-то с грохотом опрокинулось и покатилось по полу. В офицерской кают-компании со звоном посыпалась посуда. Субмарина класса XXI могла экстренно уйти под воду за восемь секунд.
Слышно было, как шипит вытесняемый из цистерн воздух, скрипит и стонет корпус, жужжат электродвигатели. Подлодка накренилась на борт, совершая самый крутой из всех возможных поворотов. Прямо под приближающийся самолет – так безопаснее. Сократить дистанцию. Пусть тормозит, пусть разворачивается, пусть его вышвырнет из зоны атаки.
– Пошли две, – торжественно сообщил акустик.
Все машинально присели, закрыв головы руками. Рейнхардт вцепился в поручень.
Наступила тишина.
Они видели их на внутренней стороне зажмуренных век – столь четко, будто у каждого открылся третий глаз. Два продолговатых блестящих силуэта, которые вонзаются все глубже в чернильного цвета воду, оставляя за собой шлейф из фосфоресцирующих воздушных пузырьков. А потом превращаются в чудовищные маленькие солнца, раздирающие пучину огромными пузырями обратившейся в газ воды.
Первый взрыв обрушился внезапно, будто удар топора. Ужасающий грохот, свет замигал, кто-то крикнул.
– Отставить панику! – возмущенно рявкнул Рейнхардт. – Ничего не случилось! Полный промах!
– Протечка под аварийным коллектором!
Снова взрыв. По лодке прошла волна вибрации, затем тряхнуло, послышался грохот подброшенных вверх решеток пола. Наступила темнота.
– Вода в машинном отделении!
– Без истерики! Что вы, в самом деле!
Вспыхнули синие аварийные огни.
– Ну вот и все, – объявил Рейнхардт. – И зачем было так орать? Удар пришелся в пенный след, по наименьшей линии сопротивления. Опуститься на сто восемьдесят. Курс – сто двадцать. Господин Вихтельман, почему у «эрликонов» никого не оказалось? Мы могли бы сбить этого урода.
– Я приказал всплыть ненадолго, господин обер-лейтенант, – попытался объясниться второй помощник. – Только чтобы снять координаты.
– Чего вполне хватило, – подытожил Рейнхардт. – Что, теперь уже и голову в этом море не высунуть? Просто невероятное невезение. Координаты-то хоть получили?
– Успел.
– Останемся под водой еще полчаса. Потом вернуться на перископную глубину и перейти на дизели.
– Но ночью? Каким чудом? Ведь он не мог нас видеть! – возмущался кто-то в унтер-офицерском кубрике.
– Слушай, да у них давно радары на самолетах! Поверить не могу, как можно быть таким болваном! Загляни себе в задницу и проверь, не там ли еще твоя башка!
– Рейнхардт, что происходит? Доложите обстановку.
Риттер открыл дверь и отважно шагнул на поле боя. Звякнули предохранители, снова вспыхнул свет.
Старпом вздохнул.

* * *

На место они добрались на следующие сутки, в два часа ночи. Рейнхардт приказал остановить машины и лечь в дрейф. Они выдвинули перископ, но море вокруг было полностью пустым. Случайный квадрат северной Атлантики, обозначенный на картах четырехбуквенным кодом.
Не было ничего. Ни корабля снабжения, ни Королевского флота, ни даже чаек.
– Чиф, как у нас с горючим?
– Плохо. До дома точно не хватит.
– Радиопеленгатор, что у вас?
– Ничего, господин старший помощник.
– Акустик?
– Ничего.
– Ждем, – объявил Рейнхардт. Он сплел пальцы на рычагах перископа и оперся головой о трубу. – Кок, попрошу кофе!
– Они непременно появятся, – резко проговорил капитан. – Не сейте пораженческих настроений!

* * *

Два часа спустя Рейнхардт распорядился всплыть и медленно обойти сектор. Сам он поднялся наверх, велев дать ему сигнальную лампу Олдиса.
Размеренно гудели двигатели.
Капитан сидел на плюшевом диване в кают-компании, уткнувшись стеклянным глазом в переборку и созерцая пустоту. Врач апатично тасовал потрепанные карты. И так без конца. Субмарина превратилась в гигантскую приемную дантиста.
Все молча сидели на койках или в кают-компаниях. Примерно каждые десять секунд кто-то поглядывал на настенные электрические часы. Некоторые ложились спать, преисполнившись солдатского фатализма. Известно, что на войне ничего не прозеваешь – в любом случае разбудят, так что пока удается, надо спать. И пусть будет, что будет.
Соответственно, скрип люка и канонада оживленных возгласов Рейнхардта подействовали как взрыв гранаты в замкнутом пространстве.
– Малый вперед! Курс тридцать пять! Палубной команде наверх! Готовиться к швартовке! Бегом! Артиллерийские расчеты – на посты! Приготовить погрузочные люки! Выдвинуть кнехты! Быстрее, народ! – И уже нормальным голосом он добавил в сторону центрального поста: – А свой радиопеленгатор можете в задницу себе засунуть.

* * *

Корабль обеспечения «Оксфольт» оказался переделанным угольным транспортом, покрытым остатками зеленой краски и ржавыми потеками, невесть зачем скрывавшимся за шведским флагом. Как будто кто-то мог поверить, что ощетинившиеся зенитными орудиями верхние палубы принадлежат нейтральному судну.
Все происходило в темноте и оттого выглядело слегка нереальным. Крики матросов, ряды больших кранцев, свисавших между бортами подобно гигантским колбасам, спускавшиеся сверху в погрузочные люки мешки с провиантом, покачивающиеся на шлюпбалках торпеды, толстая гофрированная змея подачи топлива, свешивавшаяся над кормой диковинной пуповиной.
Небо синело.
Возле балластной цистерны слышалось шипение сварочных аппаратов, сверкающие искры от которых, несмотря на защитные экраны, наверняка были видны на многие мили. Внутри подлодки оставили лишь слабый красный свет. Команда металась по палубам, матросы с охапками буханок хлеба и кругами сыра сталкивались с теми, кто менял аккумуляторы или носил запчасти. Хаос. Стармех носился между ними, будто ошалевший папуасский шаман, руководя ремонтом.
Рейнхардт вместе с капитаном поднялись по трапу на борт «Оксфольта».
Субмарина нового поколения могла казаться роскошной, но только подводникам. Здесь под ногами стелился красный ковер из кокосовых волокон, в глаза бил резкий свет, в капитанской кают-компании среди изящной мебели из черного дерева блистал накрытый белой скатертью стол, заставленный, будто в День святого Мартина, блюдами с колбасами, жареными гусями, паштетом, пенящимся пивом в стеклянных кружках. В хрустале отражались огоньки свечей.
Они стояли посреди салона, будто двое ошеломленных бродяг – Риттер в своем потрескавшемся и потертом кожаном плаще, Рейнхардт в тяжелых корабельных сапогах и воняющей смазкой, покрытой потеками соли куртке – оба заросшие, грязные и бледные. Оба щурились, будто выкопанные в поле кроты.
Капитан «Оксфольта» и его свита, в свою очередь, выглядели так, будто перенеслись сюда прямо из оперы. Черные мундиры, снежно-белые рубашки, сверкающие золотом полоски на манжетах, начищенные до блеска ордена.
Запах сигар и одеколона.
Они щелкнули каблуками, отдавая честь. Риттер бодро выбросил вперед руку, будто собираясь выбить кому-то глаз. Рейнхардт лишь совершил неопределенный жест – что-то среднее между прощанием с теткой на перроне и попыткой повесить шляпу.
– Господа, чем богаты…
– Наши морские герои…
– Рыцари подводных сражений…
– Волки Атлантики…
– Прозит!
Голоса сливались в общий шум. Капитан позволил препроводить себя к столу. В это мгновение он больше всего напоминал растрепанного учителя математики. На подлодке казалось, что он следит за собой – никаких штатских тряпок, никакой бороды. Он ежедневно скреб подбородок бритвой, велел чистить щеткой свой мундир. Но стало чуть посветлее, и чары рассеялись. Появились выцветшие манжеты, потрепанные знаки различия, какие-то пятна и потеки на одежде. И вдобавок ко всему желтоватая кожа, будто после тяжелой болезни.
Когда-то Рейнхардту не по душе был подобный цирк. Он закатывал глаза, выслушивая тосты, вежливо отказывался от подарков и героически выносил все славословия в адрес команды, после чего сбегал на корабль. Но теперь поумнел. Знал, что после океан в любом случае сомкнется над головой, а он будет сидеть в стальной трубе и с тоской вспоминать о каждой сигарете или рюмке коньяка, от которых отказался.
И потому старпом позволял себя обихаживать и хлопать по плечу, принимал сигары, фляжки и плитки шоколада.
– Рейнхардт, познакомьтесь с нашими гостями, – сказал Риттер, хватая обер-лейтенанта за рукав. – Герр Клаус Фордингер, доктор Альфред Висманн… а это фройляйн Ева Левенганг.
Ева Левенганг обращала на себя внимание прежде всего ростом. Ее голова, украшенная локонами «под пуделя», слегка возвышалась над макушкой старпома, к тому же вызывали уважение ее широкие плечи и впечатляющая лебединая грудь под мохнатым свитером, формы которой вызывали ассоциации с двумя носовыми бульбами стоящих рядом эсминцев.
Щелкнув каблуками морских сапог, Рейнхардт пожал всем руки – изящную сильную ладонь дамы, ледяную костлявую лапку Фордингера и сухую ладошку Висманна.
Фордингер носил усы и походил на седого врача на пенсии, Висманн был худ, в круглых проволочных очках и с удвоенным количеством зубов. Чем-то он напоминал крокодила в облике человека.
– Каюты для наших гостей уже готовы?
– Увы, трудно это назвать каютами, – заметил Рейнхардт, – но я уже распорядился освободить два отсека, как было приказано.
– Вы меня не узнаете, герр обер-лейтенант? – спросила его рослая светловолосая бестия.
Рейнхардт растерялся. Мозг его работал на максимальных оборотах, подобно артиллерийскому вычислителю, но среди всех эпизодов, приключений и даже пьяных инцидентов не фигурировали воспоминания о почти двухметровой блондинке, с сиськами как два бакена и голосом, похожим на рев пикирующего «штукаса». Точно нет.
– Прошу прощения… но…
– Мадам Левенганг – дива Берлинской оперы, – строго проговорил Риттер. – «Садитесь, Рейнхардт! Неудовлетворительно!» – Ее исполнение Вагнера восхитило самого фюрера!
– Простите, но в последнее время я не бываю в опере.
– Может, хотите помыться? – предложил капитан «Оксфольта».
– Спасибо, но мы должны как можно скорее уходить. Когда наступит рассвет…
– Герр обер-лейтенант, вы находитесь под защитой наших зенитных батарей и мы стоим вдали от морских путей. Здесь кораблю ничто не угрожает.
– Вы же не боитесь, лейтенант? – Ева взглянула на Рейнхардта голубыми глазами, похожими на замороженные в льдинках сапфиры.
– Боюсь, мадам. За команду и корабль. Связанные швартовами, мы беззащитны и не можем маневрировать. Нужно как можно скорее завершить погрузку. К тому же состояние моря может ухудшиться…
– О, тут у них столько пушек… Можете ни о чем не беспокоиться. Наверняка ничего не случится.
– Это вас троих мы забираем к себе на борт?
– Господин Рейнхардт, ваш капитан ничего еще вам не говорил? – удивился Фордингер. – Не только нас. Еще груз и наших людей. Надеюсь, поместимся.
Проследив за жестом его руки, Рейнхардт остолбенел при виде четверых мускулистых мужчин в черных как сажа мундирах и полевых фуражках, которые в ряд подпирали стену, напоминая ожившие плакаты «Фольксштурма». Гранитные подбородки, взгляд узких как щелки голубых глаз из-под черных козырьков, волосы цвета льна. Все были в галифе, портупеях и начищенных до блеска офицерских сапогах, но опознать их род войск он не мог. Похоже, у них не было даже положенных по уставу нашивок на рукавах.
Возможно, подумал он, это необязательно армия. Всевозможных организаций и служб было множество, и все они носили те или иные мундиры, причем все более опереточные.
Оба представленных ему мужчин были как бы в штатском, но одевались одинаково. Оба носили на галстуках круглые застежки со свастикой и странные значки в петлицах – что-то вроде черной, направленной острием вверх стрелки, с белой каймой на красном фоне. Черт знает что это могло значить.
– Поме́ститесь. В тех двух отсеках обычно пребывает до двадцати человек, но удобств там нет. Особенно для вас, мадам, не будет соответствующих условий.
– Всё ради победы, герр обер-лейтенант. Это стоит любых жертв.
Рейнхардт решил немного расслабиться, отведя себе час на дегустацию пива, коньяка, жареного гуся с красной капустой, рулета и печеночных клецек. Там, внизу, все равно пока хватало работы.
«Попробуйте колбасу, герр обер-лейтенант. Настоящий немецкий вурст! В Германии вы теперь ничего такого не съедите, у меня кок из Богемии, из Кашперских гор!»
«За победу!»
«Хватит этого кривлянья», – подумал какое-то время спустя Рейнхардт, решив ускользнуть отсюда и вернуться на подлодку. Одновременно шла погрузка провианта и боеприпасов, в срочном порядке ремонтировались самые серьезные повреждения, двадцать человек из носового отсека поспешно паковали вещмешки – суматоха еще та.
Где-то на полпути к выходу его поймал слегка пьяный Висманн и с ходу начал хватать за пуговицу. Рейнхардт терпеть не мог подобных типов с липкими ручонками. Его так и подмывало врезать прямо в эту крокодилью челюсть.
– Вы выполнили приказ?
– То есть?
– Среди команды не может быть расово нечистых элементов. До третьего поколения… Только чистая кровь. Это очень важно.
На фоне всеобщего шума его было плохо слышно.
– Я сократил команду, в соответствии с приказом, – уклончиво ответил Рейнхардт.
– Да… сократить. Никаких помесей. Только арийцы. Истинные. Как называется ваш корабль?
– Никак не называется. Это подводная лодка «У-семьсот восемьдесят». Позывной – У Эль Эф.
– Значит, «Ульф»? «Ульф», то есть волк по-древнегермански. Превосходно. Господа, за успех корабля «Ульф», который принесет нам всем желанную победу! За операцию «Гёттердеммерунг»! Хайль Гитлер!
Все встали, кто-то сунул в руку ошеломленному Рейнхардту рюмку коньяка.
«Значит, вот как выглядит в абвере высшая степень секретности, – мысленно констатировал он. – Я сдамся. Все это не имеет никакого смысла. Сдамся первому встреченному эсминцу и поеду в Канаду корчевать лес. Старик пусть удавится… Эту войну ведут имбецилы. Мне жаль моего времени. Дамы и господа, нас обманули», Он подошел к столу, ища Риттера, и обнаружил того беседующим с певицей и Фордингером.
– Как же я вам завидую, – говорил Риттер. – Мне тоже очень хотелось бы встретиться с фюрером лично.
– Но, господин капитан, – кокетничала дива, – когда мы вернемся, я даже не сомневаюсь, что он лично вас примет! Вы даже не знаете, как много от этого зависит. Мы…
– Покорнейше извиняюсь, мадам, – сказал Рейнхардт. – Господин капитан, прошу разрешить мне вернуться на корабль. Мне нужно проследить за работами на борту и приготовиться к выходу в море.
– Что?.. Ах да, Рейнхардт. Приготовиться. Верно. Разрешаю.
– Вы уже нас покидаете, герр обер-лейтенант?
– Увы. От всей души советую вам также подготовиться к отплытию и подняться на борт не позже чем через два часа.

* * *

Стармех выглядел как призрак отца Гамлета. С подвернутыми рукавами, по локти измазанный машинным маслом, следы которого виднелись даже на светлой бороде, со слипшимися от пота волосами, он сидел у ограждения дизеля и безучастно вытирал руки тряпкой.
– Аккумуляторные батареи и электростанция в порядке, – устало сказал он Рейнхардту. За его спиной механики собирали инструменты и куски проводов, с грохотом устанавливали на место блестящие решетки. – Штуцеры шноркелей и приводы в порядке, протечки главного коллектора за водомером заделаны, два опреснителя в порядке, подшипники вала укомплектованы, уплотнительные кольца заменены, повреждение корпуса над балластной цистерной заварено. Можно ехать. Остались кое-какие мелочи, но их мы можем спокойно залатать по дороге. Горючее у нас есть. А как там наверху?
– Спасибо. – Рейнхардт протянул ему бутылку пива.
Старший механик с благодарностью ее принял и одним движением открыл о болт двигательного блока. Пиво хлопнуло как шампанское, крышка куда-то отлетела, со звоном срикошетировав будто пуля. Стармех поднялся, нашел упавший кусочек жести и отправил его в ведро с использованным маслом. Он пил залпом, пена впитывалась в его бороду, и видно было, как размеренно движется худой кадык.
– Двое кретинов, похоже, из абвера, четверо бычков прямо с арийской племенной фермы и оперная певичка. Все это стадо мы должны везти куда-то в океан. Не знаю, куда, и не знаю, зачем. Надеюсь, что поставлена задача где-нибудь их утопить.
– Певичка? – недоверчиво переспросил стармех.
– Оперная, – печально кивнул Рейнхардт. – Два метра роста, крашеная блондинка, носа нет, глаза как у коровы и сиськи как понтоны. Глупая как баварские подштанники. Старик в восторге.
– Всё интереснее и интереснее.

* * *

На центральном посту стало тесно. Цепочка матросов с вещмешками в руках толпилась у выхода, остальные тем временем все еще носили ящики с консервами и сушеной колбасой, у шкафчиков возле радиопеленгатора, пугавших путаницей проводов, возились электрики. Рейнхардт старался не мешать. Он сидел в офицерской кают-компании, потягивая яблочный сок из бутылки, и ждал, когда хаос превратится во что-либо осмысленное.
– У нас теперь торпеды во всех аппаратах, но никакого запаса, – говорил второй помощник, прихлебывая предложенное ему пиво. – Боеприпасы для пушек мы вообще не брали, у нас полный комплект. Два носовых отсека свободны, а поскольку запаса торпед нет, не придется с ними возиться, так что, в общем, неважно. Можно выстреливать электропуском. Мы списали семнадцать человек. Будем ставить три вахты, как-нибудь получится. Если не придется вести обычных атак, то вообще без проблем.
Матросы на центральном посту наконец двинулись наверх, а потом по сброшенной им с борта «Оксфольта» сетке. На борту подлодки тотчас же послышались крики:
– Не забывайте писать, везунчики чертовы! Засади своей старухе и за меня разок! Держать там койки готовыми к бою, пока не вернусь! Привет холодным норвежкам! Разогрейте их как следует!
– Счастливчики, – пробормотал второй помощник.
– Как посмотреть… Холод, паршивая жратва, налеты. Сам уже не знаю, где хуже. Видели, как нас снабдили? Свежие сыры, фрукты, колбаса, консервы…
– Я видел даже русскую икру, паштет и лосось в банках. Где они это откопали?
– Это скорее для пассажиров. Вряд ли стоит рассчитывать, что мы увидим нечто подобное на столе в кают-компании.
Наверху рубки послышались шаги и женский смех.
– Какой он маленький! Совсем крошечный!
– Это она про корабль? – спросил кто-то в унтер-офицерской кают-компании, кажется, Фангхорст.
– Нет, про твой хрен!
– Да заткнись ты, старый боров, ни с кем тут толком не поговорить!
Вздохнув, Рейнхардт глотнул сока.
На мостике снова раздалось пискливое хихиканье, потом возглас: «Нарекаю тебя! Нарекаю тебя… именем Нибелунг!» А потом звон бьющегося о борт стекла. Второй помощник невольно поморщился:
– Что это было?!
– Вероятно, бутылка из-под шампанского. Надо полагать, ужин уже закончился.
Очередной раздавшийся наверху звук в первый момент вызвал ассоциацию с тревожной сиреной. Безучастно сидевший на своем посту акустик внезапно сорвал с головы наушники и вскочил:
– А это еще что?!
– Ария. Похоже, «Кольцо нибелунга» Вагнера.
Второй помощник бросил пилотку на стол и помассировал лицо.
– Что тут вообще происходит? Во что мы ввязались?
Ведущий на центральный пост люк открылся, после чего появилась стройная нога в дамской туфле, затянутая в шелковый чулок со швом, и пола шубы. А потом раздался смешок.
– Как тут тесно! Осторожно, а то я каблук сломаю! Ой! Тут все железное!
Пока мадам Левенганг карабкалась по трапу, все присутствующие на центральном посту как один молча уставились наверх. Даже акустик повернулся на своем сиденье. Одетая в длинную шубу певичка, уже стоя на палубе, морщила нос, будто разозленный пекинес.
– Фу! Нужно тут проветрить! Кошмар! Мой саквояж не поместится! Нужно забрать мой саквояж!
Действительно – не только ее саквояж, обитый кожей и стянутый кожаными ремнями, но и четыре солидных сундука, похожих на ящики для боеприпасов, не имели никаких шансов поместиться в люке.
Поднявшись наверх, Рейнхардт оценил груду багажа.
– Тащите все это в загрузочный люк торпедного отсека! И поживее!
– Осторожно!
– Уж я за вас возьмусь, мальчики! – доносилось снизу. – Будете теперь обедать с цветами на столе!
На мостике и центральном посту снова стало тесно, хаос достиг апогея. Пассажиры протискивались через переборки на нос, Ева потеряла равновесие и, пискнув, уселась на койку в кубрике мотористов, приземлившись какому-то матросу на колени. Четверо одетых в черное арийцев молча проталкивались вперед, волоча за собой вещмешки. Кто-то споткнулся о штормовой порожек в унтер-офицерской кают-компании, опрокинув бутылку с соком в чью-то постель. На центральный пост протиснулся Риттер и встал посередине, величественно опираясь об ограждение поста радиопеленгаторов и мешая каждому пытавшемуся куда-либо пройти. Первый рулевой пробрался на свое место.
– Приготовиться отдать швартовы! Убрать кнехты! – кричал на мостике Рейнхардт. Небо на горизонте уже розовело, брезжил рассвет. Борт стоящего рядом корабля превратился в смолисто-черную массу.
А потом мир в одну секунду перевернулся вверх ногами.
Сперва раздался рев сирены на рубке, почти прямо в ухо, затем крик Риттера: «Тревога! Воздух!» Рейнхардт от неожиданности даже присел. Рявкнув: «Отдать швартовы!» – он беспомощно окинул взглядом небо, но увидел лишь черную массу неподвижного «Оксфольта», нависавшую над ним как горный склон. Матрос на нижней палубе сбросил швартов с последнего кнехта и побежал к погрузочному люку. Рейнхардт еще раз бросил взгляд на нос и корму, убеждаясь, что все люки закрыты, и съехал в глубь рубки, захлопнув люк и повернув рукоятку замка в тот самый момент, когда лодка уже ушла под воду.
– Все на нос! Экстренное погружение!
Где-то впереди раздался возглас Евы: «Ай! Вы мне на ногу наступили!» – и нервный топот. Рейнхардт схватился за ограждение планшетного стола. По палубе с грохотом покатилась какая-то бутылка.
– Радиопеленгатор, пеленг?
– Ничего не было, – ответил оператор. – Вообще ничего. Либо «Оксфольт» его заслонил, либо ложная тревога.
В это мгновение океан содрогнулся от мощного взрыва. Короткий зубодробительный удар, а затем ряд прошедших через киль лодки вибраций. Замигал свет.
– Их что, потопили?! Одной бомбой? – ошеломленно спросил кто-то.
Все посмотрели на акустика, который устремил отсутствующий взгляд куда-то в пространство, прижимая к голове наушники. Рейнхардт хотел ответить, но в том уже не было необходимости. Все было прекрасно слышно, в том числе и без наушников. Этот звук старший помощник слышал уже неоднократно – протяжный китовый вой гибнущего корабля. Он знал, что источником звука является воздух, вытесняемый водой из полостей корпуса, но его всегда пробирала дрожь.
– Что это?! – послышался испуганный голос Евы.
– Смерть корабля, – ответил он. – Они всегда так кричат, когда тонут.
Идущий ко дну «Оксфольт» миновал их на расстоянии в двести метров. Слышно было, как фрагменты корпуса с лязгом ударяются друг о друга, потом скрип и потрескивание лопающихся переборок.
– Гудини… – прошептал кто-то. – Химмерих…
– Победа требует жертв, – вдруг объявил откуда-то с носа Висманн. – Впрочем, это были всего лишь недочеловеки…
Где-то в отсеке электриков послышалась возня, кто-то что-то опрокинул, кто-то сдавленно прошипел: «Нет, кретин… Заткнись… Пусти меня! Нет! Успокойся!» – но всё шепотом. С трудом расслабив сведенные судорогой скулы, Рейнхардт увидел залитое зеленоватым светом приборов на мостике лицо Старика – лишенное выражения, с прищуренными глазами. Капитан испытующе на него смотрел. Акустик судорожно вцепился в ограждение, костяшки его худых пальцев смертельно побелели.
– Перископная глубина! – крикнул Рейнхардт. – Разворот! Курс в район катастрофы!
– Нет! – рявкнул Старик. – Что вы себе вообразили? Была воздушная тревога!
– Там могут быть выжившие.
– Самолет может вернуться!
– Я не слышал никакого самолета, – сказал Рейнхардт, глядя капитану прямо в глаза. – И пеленга тоже не было.
– Я сказал – нет!
– Прошу оставаться под водой, – сухо бросил Висманн. – Знаю, вы считаете нас пассажирами, но, уверяю, ваш капитан развеет ваше заблуждение. Мне известны ваши морские правила. Вам хотелось бы сказать, что в море я должен сидеть в каюте, а вы довезете меня до места и что тут командует капитан или вы от его имени. Вы ошибаетесь. Речь идет об окончательной победе. И вся эта чушь о морских обычаях тут неприменима.
Приблизив лицо к лицу Рейнхардта, он устремил на него безумный взгляд бледно-голубых глаз. Старпом смотрел спокойно, даже невозмутимо, и вдруг начал улыбаться – сперва легко и невинно, потом все шире.
Рулевой не раз бывал в обществе Рейнхардта во всевозможных заведениях от Марселя до Данцига и прекрасно знал, что означает эта улыбка. Схватив офицера за плечо, он обездвижил его руку.
– Сядьте, господин старший помощник, – сказал он, отгораживая его от Висманна.
– Я запрещаю вам всплывать, – заявил Висманн. – Проложите курс до этого места. – Он протянул Рейнхардту листок с закодированными координатами, которые можно было найти лишь на картах командования подводного флота.

* * *

– Во-первых, взрыв был только один, – говорил Рейнхардт, почти не открывая рта. Опершись о карты на планшетном столе, он сосредоточенно передвигал линейку. – Не было серии бомб – только одиночный взрыв, после которого корабль водоизмещением в десять тысяч тонн затонул за пять минут.
– Подчеркиваю: корабль, идущий под шведским флагом, – сказал второй помощник, грызя яблоко.
– Флаг ни при чем. Старик объявил тревогу, и мы сразу ушли под воду. А «Оксфольт» молчал. Но ведь там была целая выставка достижений противовоздушной обороны! Дальний горизонт наблюдения, радиолокаторы, пеленгаторы – и они не заметили самолет? Не было радиолокационного пеленга, не было слышно шума двигателя, никакой стрельбы. А полминуты спустя – попадание. К тому же я смотрел на наших гостей. Никакой паники. Экстренное погружение в тот момент, когда они поднимаются на борт – и «вы мне на ногу наступили»? А корабль тонул всего несколько минут. Так уходят на дно только эсминцы. И то, если идут на полных парах и получают торпеду в нос. Но не стоящий в дрейфе транспортник. Ведь это, по сути, ванна.
– И что вы предполагаете?
– Что «Оксфольт» взорвали.
Он нашел вторую координату и поставил маленький карандашный крестик, затем проложил курс.
– Куда идем?
– В никуда. Двести миль к северу от Исландии. В место, где нет абсолютно ничего.
– Вам следует подать рапорт. В любом случае, Дениц не питает любви к абверу.
Рейнхардт прикусил чубук пустой трубки и покачал головой.
– Старик показал мне бумаги. Это приказ из рейхсканцелярии, господин Вихтельман, а никакой не абвер. И попробуйте угадать, кто его подписал. Эта банда шутов получила субмарину в подарок. Если они прикажут вам вставить себе в зад страусиные перья и танцевать на навигационном столе или выстрелить собой вместе с торпедой, я смогу лишь развести руками. Рулевой! Курс – сто восемьдесят! Через двадцать минут выйти на перископную.

* * *

Перед закрытой переборкой носового отсека стоял часовой – один из четверых блондинов, которых уже начали считать близнецами-четверняшками. Он стоял расставив ноги, в черном мундире, с висящим на груди МП-40 и в блестящей хромированной каске, из-за которой напоминал пожарного. Прищурившись, он смотрел перед собой с таким видом, будто охранял рейхстаг.
Наткнувшись на него впервые, Рейнхардт остолбенел. Единственным личным оружием на борту до сих пор был запертый в сейфе капитана пистолет. Ему даже не хотелось думать, какие последствия могла бы иметь стрельба из скорострельной пушки, висевшей на шее часового.
– Кроме того, переборки должны быть открыты, – мягко объяснял старпом Висманну таким тоном, каким говорят с сумасшедшими. – Речь идет о циркуляции воздуха. Это подводная лодка, и окон тут не откроешь. В случае тревоги необходим доступ в носовой отсек. К тому же там второй гальюн и умывальная. Вы не можете его так просто заблокировать.
– Хорошо, герр обер-лейтенант. Дверь останется открытой, а часовой будет стоять внутри отсека. Но пусть команда не заходит туда без нужды. Скажите, герр Рейнхардт, это ваше имя или фамилия?
– В моем случае фамилия. Меня зовут Удо Рейнхардт.
– Весьма любопытно… Раз уж мы о том заговорили, госпожа Ева жаловалась на матросов.
Рейнхардт поднял брови.
– Да?
– Речь идет об общей атмосфере… Честно говоря, я тоже ожидал увидеть больше солдатского духа. Больше патриотизма. Тем временем матросы говорят исключительно о еде и… совокуплении. И эти вульгарные шутки… Арийские солдаты не должны так себя вести. В них не видно ощущения великой миссии. Ну и это отсутствие гигиены… Разве так выглядят немцы?
– А вы ожидали рыцарей без страха и упрека, Висманн? Может, пения псалмов? А может, герани в торпедном люке и гипсового гномика на мостике? – Рейнхардт почувствовал, что ему хочется отсюда уйти. Хотя бы на рубку. А лучше всего – прочь с корабля. – Это всего лишь матросы. Причем матросы подводного флота. С момента выхода из порта все на них охотятся. Их может убить самая дурацкая авария. Большинство субмарин не возвращаются уже из первого рейда. А для этого корабля рейд как раз первый, о чем они прекрасно знают. В данный момент во всем флоте есть, может быть, сто человек, переживших на подводных лодках больше трех лет.
– И тем не менее…
– И тем не менее, – жестко повторил Рейнхардт, – это молодые парни, Висманн. Большинству нет еще и восемнадцати. А ваша подружка весьма мило проводит время там на носу. Легко заметить, что она певичка, поскольку ее слышно даже в машинном отделении. Как, по-вашему, это может повлиять на моральный дух сорока молодых мужчин, которые несколько недель не видели женщины?
Висманн побагровел:
– Что вы себе позволяете?..
– Что хочу, то и позволяю, – рявкнул Рейнхардт. – И не морочьте мне больше голову всякой чушью!

* * *

На следующий день гости уже хозяйничали по всему кораблю. Ева Левенганг по собственной инициативе решила поднять моральный дух команды и скрашивала им время, исполняя избранные арии из Вагнера через радиоузел. Висманн и Фордингер сидели на центральном посту, – что хуже, в обществе Старика.
Похоже, именно тогда все и случилось.
Потом Рейнхардт много раз пытался понять, когда мир сошел с ума. Уловить тот момент, когда рейд превратился в кошмар безумца. Когда пассажиры поднялись на борт? Или позже?
Но, похоже, речь шла о мгновении, когда они начали бросать гадальные кости на планшетный стол.
Сперва он подумал, это какая-то игра. Что-то вроде маджонга. Они рассыпали по картам горсть плоских речных окатышей с нарисованными на них зигзагообразными значками. Он уже открыл было рот, чтобы попросить их перебраться с этим в кают-компанию, «поскольку это все-таки боевой мостик подводного корабля, господа», но услышал невнятное бормотание: «Райдо… Манназ… Йера… в доме Асгарда…»
– Скульд, – ответил на это Фордингер. – Кеназ… Пертро. Да. Будущее ясно. Намерения очевидны. – Он посмотрел на Рейнхардта и ткнул пальцем в случайную точку на карте. – Здесь. Когда мы можем здесь быть?
– Полагаю, через час, – сказал старпом.
– Прикажите там всплыть.
Старпом пристально посмотрел на капитана.
– Вы слышали, Рейнхардт, – рявкнул Старик.
– Как вам будет угодно, – ответил Рейнхардт. – Так точно.

* * *

В реальности они оказались в той точке почти на два часа позже. Рейнхардт приказал выставить сперва перископ, а когда рубка наконец вынырнула из глубины, с облегчением вышел на мостик, раскуривая трубку уже на ступеньках трапа.
Оба странных пассажира тоже вышли на мостик – бесцеремонно, никого не предупредив, будто выходили на балкон в гостях у тетушки.
Океан был полностью спокоен, над водой низко висел густой туман, так что самолетов опасаться не следовало. Опершись на передний волнорез, Рейнхардт от всей души наслаждался курением трубки. Над водой тянулись полосы тумана, нос рассекал небольшие волны. Внезапно старпом, нахмурившись, поднес к глазам бинокль – и оцепенел, а трубка в его зубах слегка отвисла.
Они всплывали в море трупов.
Сперва это были отдельные силуэты, покачивавшиеся в спасательных жилетах, будто поплавки или чудовищные буйки – без рук или только без пальцев, с черными от ожогов и запекшейся крови лицами, иногда расклеванными до костей чайками. Жилеты у них были старомодные, из зашитых в желтый брезент пробковых кубиков, какие встречались теперь только на транспортных кораблях. Трупы виднелись с обоих бортов, насколько хватало взгляда. Они покачивались на волнах, а под самой поверхностью воды возле каждого покойника клубились маленькие стайки рыбешек.
Стиснув в зубах трубку, Рейнхардт уже собирался дать команду на погружение, но, посмотрев на обоих радостно улыбавшихся немцев на мостике, отказался от своего намерения. Фордингер достал из кармана маленький фотоаппарат и начал снимать утопленников.
«Откуда их столько?.. – растерянно подумал офицер. – Ведь „томми“ обшаривают весь сектор каждый раз, когда кого-то теряют. За каждым конвоем идут спасательные корабли. У них есть поисковые самолеты. Откуда тут взялись эти несчастные?»
Из-за очередной волны вынырнуло нечто напоминавшее гигантскую медузу – дрейфующий килем вверх кусок шлюпки, окруженный уцелевшими. Некоторые сидели на лодке, остальные плавали в воде по пояс, явно живые.
«Если бы я мог их забрать, – подумал Рейнхардт. – Будь эта война цивилизованной, я обязан был бы их забрать и доставить на сушу. Так положено. Наверняка это случилось недавно, поскольку они еще живы, несмотря на переохлаждение».
Он надеялся, что его веселые гости не увидят живых уцелевших и не прикажут расстрелять их из пулеметов.
Но он ошибался. Что еще более странно, Висманн воскликнул: «Вон они!» – как будто кого-то ждал.
– Рейнхардт! Подплывите к этим людям. – Фордингер протянул руку, а затем сфотографировал уцелевших. – Мы берем их на борт.
– Увы, мы не можем брать потерпевших кораблекрушение. Таков четкий приказ командования подводного флота.
– А я вам еще раз повторяю, что вы подчиняетесь теперь не Деницу, а «Тулегезельшафт». И приказывать вам могу только я. А я приказываю выловить этих людей.
Рейнхардт отцепил микрофон интеркома, ошеломленно глядя на Фордингера. Трубка его погасла.
Спасенных было девять. Их посадили на решетчатой передней палубе, вокруг зенитной пушки. Рейнхардт приказал достать для них одеяла и подать горячий чай. Он не знал, как себя вести, бродя среди новых пассажиров и глядя на их осунувшиеся лица, слипшиеся от нефти волосы, потрескавшиеся от соли и покрытые струпьями губы. Прежде обер-лейтенант предпочитал придерживаться мнения, что сражается с кораблями. С большими, движущимися на горизонте левиафанами со шкурой из клепаной стали. При виде дрожащих спасенных ему становилось не по себе. Он с легкостью мог разделить их судьбу, а потом дрейфовать по океану и медленно умирать день за днем, вися над бездной в полусгнивших пробковых жилетах. Рейнхардт не мог даже посмотреть им в глаза.
– What ship? – спросил он наконец. Ответа не последовало. Все лишь смотрели на него большими, будто у косули, глазами.
– «Милхэвен Леди», сэр! – наконец неохотно отозвался кто-то.
– Не могут же они так лежать на палубе, – сказал Рейнхардт. – Нам придется погрузиться.
– Они поплывут в торпедном отсеке, на са́мом носу, – сообщил Фордингер. – Мы немного потеснимся и несколько дней потерпим.
«Почему несколько дней? – подумал Рейнхардт. – Что будет через несколько дней?»
Открыли артиллерийский люк, и двое четверняшек в касках загнали спасенных под палубу.
– Как далеко еще до цели, господин Рейнхардт? – спросил Фордингер.
– Недалеко, – ответил он. – Если вы имеете в виду те координаты к северу от Исландии.
– А когда будет осеннее равноденствие, знаете?
– Равноденствие? Через два дня.
– Так вот, постарайтесь, чтобы мы добрались туда раньше.

* * *

– Слышали когда-нибудь про нечто под названием «Общество Туле»? – вполголоса спросил Рейнхардт, нарезая хлеб.
Стармех покачал головой:
– У меня это ассоциируется с каким-то гимнастическим клубом.
– Я слышал, – заявил второй помощник. – Моя тетка – оккультистка. Полностью чокнутая. Она покупала всякие брошюры – орден германцев, орден новых тамплиеров, «Хаммербунд» и прочее дерьмо. Кажется, там было что-то об этом обществе Туле. Какая-то арийская мистика. Вотан, германские мифы и так далее. У нее по всему дому эта хрень валялась. Кто-то мне говорил, будто наш великий вождь особенно этим интересуется. – Он понизил голос до шепота: – Будто это должно стать новой религией Тысячелетнего рейха. Якобы каждое наступление планируют маги и гадалки…
– Тихо, тихо, – пробормотал Рейнхардт. – Иначе вы беду нам накличете. Про это мы все уже слышали. Впрочем, я бы сказал, что это вполне заметно по тому стратегическому гению, который нам тут демонстрируют.
Затрещал громкоговоритель, и из него поплыли знакомые до отвращения звуки Вагнера.
– Если они еще раз заведут эту пластинку, я начну молиться о глубинной бомбе прямо в рубку, – заявил стармех.
– Все лучше, чем пение этой стервы.
– Не думал, что стану скучать по маршам, которые крутил Старик.
– Через два дня мы встанем посреди Северного моря, в точке с координатами, которые нам показали. Интересно, что дальше. Они собрались там высадиться?
– Они погрузили четыре резиновые лодки. Большие. Может, и высадятся.
– И поплывут на веслах к полюсу?

* * *

– Мы в указанном вами месте, – сказал Рейнхардт.
– Превосходно. Когда равноденствие?
– Сегодня.
– Прекрасно. Всплывайте и выключите двигатели. – Фордингер полез в свой кожаный мешочек, извлек пять камней и положил их на карту. – Превосходно… Если бы вы только могли осознать всю значимость ситуации! Вскоре мы выиграем войну, господин Рейнхардт. Ваш корабль и мы. Не самолеты этого толстого шута, не Гиммлер, не танки дивизии «Великая Германия». Никакое не «вундерваффе». Только мы, при небольшом участии с вашей стороны. В данный момент творится история.
Он выглядел взволнованным, голос его срывался, руки тряслись. Похлопав офицера по плечу, Фордингер вошел на центральный пост.
То же самое он сообщил через радиоузел, но еще в более помпезном тоне. Мотористы, унтер-офицеры, матросы с центрального поста и артиллеристы застыли в своих драных майках или невероятных свитерах, почесывая голову или держа в руке замасленные карты, и тупо таращились в сетки громкоговорителей. Речь завершилась призывом к команде произнести трехкратное «Хайль!», а затем Ева Левенганг начала петь.
Рейнхардт поморщился, будто у него разболелся зуб, и терпеливо дождался почти до конца, прежде чем переключить микрофон.
«То было самое ошеломленное „хайль!“, какое я когда-либо слышал за всю жизнь», – подумал он.
– Продуть балласт, – сухо объявил он. – Всплываем.
– Пусть никто не выходит на мостик, – потребовал Висманн. – Только мы, капитан Риттер и вы.
С хлопком, напоминавшим пробку от шампанского, открылся люк, по лодке пронеслось дуновение воздуха, и давление выровнялось. Рейнхардт не спеша вышел на мостик и закурил трубку. Волнение на море слегка усилилось, дул резкий ветер. Туман осел, но вокруг все еще было серо. Заметно похолодало.
Дрейфующая субмарина неприятно накренилась, а затем начала разворачиваться по ветру. Волны ударялись о рубку, с грохотом обрушиваясь на нижнюю палубу.
Старик молчал. Рейнхардт тоже не испытывал желания поддерживать разговор. Он лишь поднял воротник куртки и глубже надвинул фуражку, чтобы ее не унесло ветром.
Открылся погрузочный люк, и на нижнюю палубу сперва вышли двое четверняшек в своих блестящих ночных горшках на головах и длинных кожаных плащах. Следом за ними вывели троих спасенных. Судорожно схватившись за волнорез, Рейнхардт смотрел широко раскрытыми глазами, как из люка выходят Висманн и Фордингер, оба закутанные в меха, в каких-то кретинских опереточных костюмах и шлемах с впечатляюще загнутыми рогами. За ними выкарабкалась Ева, одетая столь же по-идиотски, в меховую накидку с застежками на плечах и панцирь с украшенными свастиками золотыми чашами поверх внушительной груди. Ее шлем венчали распростертые крылья, отчего создавалось впечатление, будто на голове у дивы пыталась усесться утка. Споткнувшись на качающейся палубе, она ухватилась за мокрый релинг. Следом за Евой появились хромированные каски остальных четверняшек, похожие на покрытые блестящей плесенью грибы.
Рейнхардт затянулся трубкой и тихонько усмехнулся сквозь зубы. Но когда взглянул на босых, оборванных, дрожащих на решетке палубы матросов, ему стало не до смеха.
Старпому не понравилось, как они стояли, оскальзываясь на палубе и цепляясь друг за друга. Не понравилось ему и то, как расположились четверняшки. Особенно же ему не нравился один из них, который, повернувшись к пленникам задом, поглядывал вверх на рубку и смотревшего на него Рейнхардта.
На антенной мачте затрещал мегафон – и прямо в ухо офицеру ударила дикая помпезная музыка. Ева начала петь:

Руны найдешь
и постигнешь знаки,
сильнейшие знаки,
крепчайшие знаки,
Хрофт их окрасил,
а создали боги
и Один их вырезал,
Один у асов,
а Даин у альвов,
Двалин у карликов,
у ётунов Асвид,
и сам я их резал…

Ветер усиливался, корабль уже развернулся носом к волнам и теперь меньше страдал от продольной качки. Ряженые на носу с трудом удерживали равновесие, волны перехлестывали через корпус, шипя у них под ногами.
Фордингер что-то крикнул. Двое четверняшек схватили одного из пленников под руки и заставили встать на колени. Неожиданно Фордингер выхватил сверкающий меч с закрученной спиралью рукояткой и перерезал несчастному горло.
В тросах штага и сетеотвода свистел ветер, ревел громкоговоритель, Ева пела, а корчащийся в руках четверняшек человек истекал темной пенящейся кровью на палубу и корпус главной балластной цистерны. Рейнхардт видел его судорожно дергающиеся белые ступни и пульсирующую струю, ударявшуюся о сталь, будто из садового шланга.

Знаю девятое,—
если ладья
борется с бурей,
вихрям улечься
и волнам утихнуть
пошлю повеленье…

Рейнхардт стоял будто окаменев, бледный как мел, вцепившись в волнорез. Солдат перед ним молча передернул затвор автомата и слегка поднял ствол.
Позади его «братья» столкнули с палубы первую жертву и повалили второго несчастного. Не веря собственным глазам, Рейнхардт смотрел, как матрос погружается в пенящуюся изумрудную воду, а вокруг него растекается похожее на дым темное пятно.
– Bastard! Fucking nazi bastard! – крикнул третий пленник, но один из блондинов быстрым движением ударил его дулом автомата в лицо, после чего наступил лежащему на спину.

Одиннадцатым
друзей оберечь
в битве берусь я,
в щит я пою,—
побеждают они,
в боях невредимы,
из битв невредимы
прибудут с победой…

Рейнхардт стоял не шевелясь, пока резня не подошла к концу. Ева несколько раз пошатнулась, и ее стошнило через релинг. Фордингер собрал часть крови в чашу, после чего, удерживаемый за пояс одним из четверняшек, подошел к рубке и начал рисовать на ней такие же зигзагообразные знаки, как и на своих камнях.
Отвернувшись, Рейнхардт провожал взглядом третьего матроса, который тонул в положении сидя, когда вдруг заметил краем глаза блеск металла. Риттер с непроницаемым каменным лицом убирал в кобуру свой пистолет. Пистолет из капитанского сейфа.
– А теперь плывите! – крикнул Фордингер, задирая голову к мостику. – Не погружайтесь и плывите точно на север.
– Справитесь, Рейнхардт? – процедил капитан.
– Яволь! – не своим голосом ответил Рейнхардт. Теперь он с немалой радостью шел в надводном положении. Честно говоря, ему ничего так не хотелось, как самолета королевских ВВС или эсминца.

* * *

– Чиф, – сказал он вполголоса четверть часа спустя, – найдите среди своих сокровищ спирт для консервации торпед и налейте мне на три пальца в пустую бутылку. Потом долейте лимонного сока с ложкой меда и пришлите мне на мостик. Только чтобы никто не видел, особенно доктор.
– Что там случилось?
– Вряд ли вам захочется знать. Казнь. Но обойдемся без подробностей. Этот корабль во власти безумцев.
– Как и весь мир, герр обер-лейтенант. До вас еще не дошло?
Он вышел на мостик, приказав держать курс на север, и остался там, опершись о волнорез, попыхивая трубкой и прихлебывая из своей бутылки. Честным было только море. Жестоким, но искренним и честным, как всегда. Рейнхардт смотрел на волны и время от времени оглядывал горизонт. А потом опускал бинокль на грудь и делал еще глоток.
– Ну, давайте, boys, – пробормотал он. – Как раз когда вы нужны – вас нет. Давайте. Я здесь. Как на ладони. Можете раздолбать океанскую «двадцать первую». Волка Атлантики.
Но горизонт был пуст. Ни низко летящего «хадсона», ни приземистого «галифакса», ни рассекающего волны акульего носа эсминца. Ничего.
Рейнхардт подумал, что, поскольку у него полные резервуары горючего, он мог бы попросту сбежать. Сбежать от этого кретинского мира, от одержимых диктаторов, надменных премьеров, одуревших генералов и их паршивой войны. Стать обычным пиратом. Вывесить «Веселый Роджер» на антенной мачте и идти, куда захочется. На Карибы или на Кубу. На борту остались шесть торпед и в избытке боеприпасов. Он мог бы с легкостью терроризировать небольшой порт и потребовать топлива или провизии. Или грабить транспортные суда, вместо того, чтобы бездумно их топить. В его распоряжении был самый совершенный из когда-либо построенных кораблей. Под водой Рейнхардт мог насмехаться над самыми тяжелыми штормами и плыть хоть на край света. Кто мог бы ему помешать?
– Тоже мне, немецкий Немо нашелся, – пробормотал он себе под нос, но мысль ему понравилась. Собственно, почему бы и нет? Что ему терять? Нужно лишь выбросить в океан Старика и ту банду сумасшедших, что хозяйничала на его корабле, и – гуляй, душа! Ведь это куда разумнее, чем дать себя потопить в кретинской, проигранной войне.
Когда-то, в самом начале, ему казалось, будто он знает, за что сражается. Они намеревались вернуть утраченное достоинство, отобрать силой то, что принадлежало им по праву, а заодно поджечь протухший мир и построить на пепелище нечто лучшее и более осмысленное. Опираясь на логичную немецкую цивилизацию. На Шиллера, Юнга, Планка, Хайдеггера. Однако от этих планов давно уже ничего не осталось. Рейнхардт прекрасно понимал, что все это была лишь романтическая чушь. Да, сжечь и разрушить удалось очень многое, но взамен они ничего не создали. А если даже что-то и построили, то уж точно ничем не лучше того, что было уничтожено, – нечто чудовищное и бессмысленное, подобно раковой опухоли. Теперь, как и все, он стал лишь исполнителем приказов обезумевшей машины, которую никто не мог остановить, а потому чувствовал себя полностью выжатым и изгаженным с головы до ног.
Мостик дрожал от вибраций, нос рассекал волны, субмарина шла на север. Рейнхардт смотрел на воду, на небо и старался ни о чем не думать.
Сперва ему показалось, что отблеск впереди по курсу – горящий танкер. Потом, подойдя ближе, он решил, что это полярное сияние. Однако радужное свечение, вместо того, чтобы оставаться на горизонте, приблизилось, разлившись вдоль обоих бортов. Рейнхардт остолбенел. Небо и вода переливались разноцветными отблесками, отбрасывавшими цветные пятна на мостик, корпус подлодки и бледное ошеломленное лицо офицера – от царственно-пурпурных и фиолетовых до тепло-красных. Задрав голову, он онемев наблюдал за происходящим. Рейнхардт понятия не имел, что это, но оно было прекрасно. «Я доплыл до края радуги? – восторженно подумал он. – Догнал полярное сияние? Край горизонта?» Люк приоткрылся, и в нем возникло лицо Висманна.
– Доложите, когда увидите нечто странное.
– Как раз сейчас вижу, – буркнул Рейнхардт. Люк откинулся.
– Что?! Почему вы ничего не… Невероятно! Это Биврест! – Висманн на мгновение скрылся, и стало слышно, как он орет на центральный пост: «Мы доплыли! Мы плывем по Радужному мосту! Нам удалось! Это уже Биврест! Чудесно!»
– Держите курс! – кричал кто-то рулевому. – Не сворачивайте даже на миллиметр!
На мостике стало тесно. Оба оккультиста приплясывали и хлопали друг друга по спине, палубная команда ошеломленно таращилась на сотканные из разноцветного света узоры вокруг корабля, и только Рейнхардт чувствовал себя так, будто у него что-то украли.
Явление, которое Висманн назвал Радужным мостом, напоминало скорее туннель, и продержалось еще полчаса.
Потом оно осталось позади и рассеялось. Корабль плыл сквозь ночь. В конце концов Рейнхардт промерз до костей и понял, что не может навсегда поселиться на мостике. Назначив вахтенных, он спустился под палубу.
Подали праздничный ужин. Накрытый скатертью стол, консервированная говядина с капустой, свежий хлеб и соленые огурцы. Капитан, к счастью, праздновал в носовом отсеке вместе с гостями. Рейнхардт ел, уставившись в тарелку и сражаясь с всеохватывающим желанием напиться. По-настоящему. Без всякого льготного тарифа.
– Есть возможность определиться по звездам! – крикнул кто-то с мостика.
– Поешьте сперва спокойно, – сказал старпом, увидев, что второй помощник уже стоя смахивает последний кусочек мяса с тарелки и набивает рот капустой. – К чему такая спешка?
Он решил засесть в своей каютке и спокойно осушить фляжку мартеля, которую ему подарили во время ужина на «Оксфольте». Второй помощник с секстантом под мышкой вскарабкался по трапу на центральный пост, продолжая жевать.
– Не знаете, что дальше? – спросил стармех.
– Не знаю. Мы дошли, куда хотели, видели странное сияние, а теперь нам велели держать курс на север. Значит, через пару дней мы дойдем до границы плавучих льдов. Дальше в любом случае не удастся. Сможем тогда спеть «Дойчланд юбер аллес» и возвращаться домой.
– Господина старшего помощника просят на мостик!
Вздохнув, Рейнхардт взял с ящика с картами свою тяжелую куртку.
– В чем дело?
– Лучше сами посмотрите!
– Господин Вихтельман, здесь не именины у тетушки, а подводная лодка! Мне вас учить, что должно содержаться в докладе? Что это за игра в угадайку?
– Так точно, герр обер-лейтенант. Докладываю, что навигационные измерения невозможны из-за отсутствия известных созвездий!
– Вы что, пьяны, господин второй помощник, или шутить изволите?
– Хотелось бы, герр обер-лейтенант!
Рейнхардт вышел на мостик и замер, задрав голову. Все стоявшие там матросы тоже молча смотрели в небо.
Звезды были большие, разноцветные и совсем в других местах. Некоторые отчетливо перемещались, плавно описывая невероятные извилистые линии.
Моряки долго смотрели на них и молчали.
– Запишите в бортовом журнале, господин второй помощник, – наконец сказал Рейнхардт. – Определение положения по звездам невозможно из-за отсутствия видимости. Мы ничего не видели, господа. Не знаю, что это, но мы этого не видели.
– Но… это же… небо, господин старший помощник, – в отчаянии пробормотал кто-то. – Что за хрень?
– Я тоже ничего не понимаю. Какая-то оптическая иллюзия, только и всего. Вроде фата-морганы. Продолжайте нести вахту и не обращайте внимания. Смене сразу скажите, что это иллюзия, характерная для полярных регионов. Обозначьте местоположение по счислению.

* * *

Суша появилась на следующий день после завтрака, как раз в тот момент, когда Рейнхардт стоял под душем и тер себя мылом для морской воды. Естественно, никакой суши тут быть не могло. Предыдущая точка, до которой они добрались вчера, имела вполне обычные координаты – просто некий пункт посреди пустоты, – после чего они шли точно на север.
– Что это все значит, доннерветтер?! – ворчал он, сражаясь со штанами. – Гренландия, что ли?! Господин Вихтельман, что у нас вообще с навигацией?! Откуда тут суша? Где мы?
– Не знаю, господин старший помощник. Ничего не понимаю.
Когда Рейнхардт вышел на мостик, их уже отделяло меньше километра от берега – бурого, скалистого, но вовсе не покрытого снегом или льдом. Там росли трава и деревья, вдали виднелись холмы и тянувшиеся, насколько хватало взгляда, высокие стены, походившие на отполированный металл. А где-то вдалеке высилось гигантское дерево, столь чудовищное, что старпом принял его за очередную оптическую иллюзию или облачную формацию. Исполинский ствол, окутанный голубоватым туманом, уходил в небо, а крона исчезала среди туч. Дерево напоминало далекую горную вершину.
– Вы все еще не знаете, что это, господин Рейнхардт? – спросил Висманн, скаля крокодильи зубы. – Может, проверите на своих картах?
– А может, вы мне объясните?
– С удовольствием. Ибо вряд ли теперь вы станете надо мной насмехаться. Это Асхейм. Страна асов. Германских богов. То огромное блестящее сооружение, которое вы видите, – Вальхалла. Двор Вотана, где умершие воины готовятся к последней битве. К последней битве, господин Рейнхардт. А мы их на эту битву поведем. Ну как, уже верите? Или увидеть собственными глазами вам мало?
Рейнхардт молчал, стоя с полотенцем в руке и глядя на берег перед носом субмарины.
На передней палубе суетились матросы, накачивая с помощью шланга, подсоединенного к корабельному компрессору, солидных размеров черные надувные лодки. Две из них были уже готовы и лежали на палубе, будто тюлени на пляже.
– Зачем это вам?
– Мы сходим на берег – а вы как думали? Пообщаться с Вотаном и передать ему приглашение от Величайшего Вождя Всех Времен. Приглашение на последнюю битву. В этом состоит наша миссия. Мы призовем величайшего германского бога и его воинов. По-вашему, как это повлияет на ход войны? Сумеют ли наши враги призвать своего висящего на кресте жиденыша, чтобы он им помог? Бог с нами, Рейнхардт. И не какой попало. Сигфедр – Отец побед, Вотан – Неистовый, Отец павших. Не какой-то там раввин, призывающий подставить другую щеку.
Рейнхардт невозмутимо закурил трубку. Окружавшее его безумие приобрело размеры, при которых уже никакая реакция не имела смысла. Оставался только стоицизм.
– Кок, кофе и бутерброды на мостик! – крикнул он.
Оказалось, на берег сходят оба мистика в своих абсурдных костюмах опереточных рыцарей, переодетая валькирией Ева, четверняшки, остальные спасенные и капитан – в начищенных специально по этому случаю плаще и сапогах, в белом шарфе и со сверкающим рыцарским крестом на шее. И еще четверо отобранных матросов в помощь.
– Я схожу на сушу, – сообщил Риттер. – На это время возьмете командование на себя, Рейнхардт. Прикажите подойти как можно ближе к берегу.
– Рулевой, идти к берегу, по эхолоту! – крикнул Рейнхардт.
Они вошли в небольшую бухту и встали метрах в пятидесяти от каменистого пляжа. Дальше было уже не пройти из-за усеивавших дно камней. Рейнхардт велел бросить носовой якорь.
– Ой… этим еще до сих пользуются? Я слышала, якоря были только на старых кораблях! – воскликнула Ева.
Рейнхардт посмотрел на нее из-под козырька и отхлебнул кофе из кружки.
Лодки накачали воздухом, и на первую из них установили подвесной мотор. Кавалькада соединенных вместе понтонов трижды совершила путешествие туда и обратно, перевозя людей, в том числе связанных длинным тросом пленников, ящики и мешки.
– Расскажите, что там происходит, господин старпом, – попросил Фангхорст.
– Пленникам приказали сидеть на пляже. Сейчас выгружают мешки.
Рейнхардт откусил от бутерброда и снова поднес к глазам бинокль.
На берегу Висманн показал на стоявшее неподалеку сухое дерево, вокруг которого поставили мачты со свешивавшимися с них красными флагами, украшенными черными свастиками и угловатыми рунами. Между флагами матросы воткнули в землю металлические факелы. Видно было, как маат Цемке обходит их, поджигая зажигалкой похожие на сухой спирт наконечники.
– Похоже, предстоит факельное шествие, – комментировал Рейнхардт. – Для толпы в четырнадцать человек не особо впечатляющее, но все же. Не знаю только, будут ли они маршировать по острову или вокруг того дерева.
– А барабаны у них есть?
– Не видно.
– Но… как же без барабанов?
– Зато у них есть портрет Великого Вождя. Они ставят его на каких-то опорах.
До палубы, несмотря на ветер и расстояние, доносилось пение Евы Левенганг, которая самозабвенно исполняла арии, строя при этом комично-восторженные гримасы. Ветер трепал знамена, факелы коптили черным дымом.
Пленники сидели в ряд лицом к морю, под охраной одного из четверняшек с висевшим на груди автоматом.
Несколько минут спустя двое светловолосых солдат спустились на пляж, забрали одного из пленников и, держа его под руки, поволокли в сторону дерева.
– Майн готт, – пробормотал Рейнхардт. – Они их вешают. Вешают пленных.
– Одина называли «отцом висельников», господин обер-лейтенант. Их приносят в жертву, – проговорил кто-то мертвенным голосом.
– Откуда вы знаете?
– Я наполовину датчанин, герр обер-лейтенант. Слышал сказки про старых богов от бабушки. Я обер-матрос Френссен.
На скрученных засохших ветвях дерева судорожно дергались шестеро несостоявшихся утопленников. Оба мистика обошли дерево, пронзая каждого копьем с узким кованым наконечником.
Рейнхардт опустил бинокль и покачал головой:
– Это какое-то безумие. Настоящее безумие. Шайсе! Я так и знал! Они их убили!
Он отсоединил микрофон от стойки радиопеленгатора.
– Внимание, команда! Привести бортовую артиллерию в боевую готовность!
– Что вы делаете?
– Не нравятся мне эти места, – процедил Рейнхардт.
Топот ног и четкие действия артиллеристов, приводивших в боевое положение «эрликоны» и устанавливавших барабаны с боеприпасами, несколько успокаивали. Ему очень хотелось открыть огонь по той группе на берегу, но он не был уверен, послушаются ли его артиллеристы. Старпом смотрел, как выдвигаются из своих камер пушки, как опускаются в башенках спаренные стволы. В задней части мостика уже поставили станковые пулеметы.
– И все же советую вам подумать, – пробормотал второй помощник.
– Мы стоим у неизвестного острова, на территории, контролируемой авиацией противника. О чем тут думать?
Он не заметил, кто именно закричал. Кричали по крайней мере несколько человек одновременно, и вопль их был полон неподдельного внезапного ужаса.
– Что тут творится? – рявкнул Рейнхардт. – Только истерики не хватало!
– Там… На берегу…
На берегу появился всадник. Бородатый, с копьем в руке. Хотя он сидел в седле, невозможно было не заметить, что в нем по крайней мере четыре метра роста. Но дело было не только в росте. У коня, на котором восседал воин, имелось несчетное множество ног. На плече гиганта сидел ворон размером с кондора, а еще один такой же парил над его головой.
Рейнхардт откусил от бутерброда.
– Прошу радиолокационный пеленг! – крикнул он на центральный пост. – Объект на берегу, азимут триста сорок!
– Подтверждаю, неподвижный объект на берегу, – послышалось в ответ.
– По крайней мере, что-то там действительно есть.
Френссен издал странный скулящий стон и, скорчившись, сполз по стене волнореза, после чего свернулся в клубок на палубе.
– Это еще что? Немедленно взять себя в руки, матрос! – рявкнул Рейнхардт.
Второй помощник схватил Френссена за плечо и рывком поставил на ноги. Тот пытался вытянуться по стойке смирно, но колени его подгибались, а его самого била дрожь. Рейнхардт с отвращением посмотрел на матроса.
– Эт-то Один… – пробормотал тот. – На восьминогом коне… С-слейпнире…
– Круто, – процедил Рейнхардт. – Успокойся, или будешь отвечать по уставу!
Он наклонился через волнорез к орудийным расчетам.
– Приготовиться к стрельбе!
– Готовы!
– Вы хотите стрелять в бога? – неуверенно спросил Вихтельман.
– Разве этот дед с копьем верхом на сороконожке напоминает вам какого-то бога? К тому же пока что я никуда не стреляю.
Великан спрыгнул с коня и, сделав несколько шагов в сторону дерева, хмуро взглянул на висельников, горящие факелы и трепещущие флаги. Вся компания – оба мистика, певица, четверняшки, а также капитан – упала на колени и отвешивала ему поклоны, воздевая руки. Даже издали и в бинокль это смотрелось весьма гротескно.
Наконец Висманн встал и осторожно подошел к опиравшемуся на копье гиганту, что-то объясняя и жестикулируя. Несомненно, это была пламенная речь, полная возгласов и драматических жестов.
Один что-то процедил с не слишком приятным выражением на лице, а затем издал яростный рев. Не какой-то нечленораздельный вопль – то была фраза, но вырвавшаяся из глотки несомненно разъяренного существа. От его пронзительного голоса по кораблю пошли вибрации, вода в заливе подернулась волнами. Все схватились за уши, скорчившись на палубе или за волнорезом. Люди на пляже повалились на спину, будто отброшенные ударной волной. Великан показал копьем в небо, затем ударил им о землю. Земля покрылась трещинами, в сторону субмарины устремилось несколько больших волн.
– Френссен, переведите! – крикнул Рейнхардт. – Понимаете, что он говорит?
– Он меня оглушил, – простонал матрос.
– Вниз, на пост акустика! Убавьте громкость наушников, может, что-то поймете сквозь воду. Она всегда слегка приглушает.
– Он странно говорит, не совсем по-датски, я понимаю только отдельные слова, – докладывал Френссен с центрального поста. – Что-то вроде… иди к снежным… или ледяным гигантам… Что-то о трусости и войне с бабами и детьми… Вечный мрак или лед… не понимаю… безумие… Время безумия и бурь… Волки… нет – этого не понимаю.
Лежавший на песке Висманн перевернулся на живот и подполз к Одину. Рогатый шлем свалился с его головы и покатился по песку. Гигантский старик присел, выставил перед собой руку и положил ее Висманну на голову таким жестом, каким взрослый мог бы взъерошить волосы двухлетнего ребенка. А потом сжал пальцы на черепе мистика и как бы между делом свернул ему шею.
Дальше все происходило очень быстро. Компанию на берегу охватила паника. О`дин поднял копье и за долю секунды пригвоздил к стволу двоих четверняшек, после чего выхватил меч длиной с солидное дышло и, замахнувшись, перерубил пополам еще одного вместе с кожаным плащом и покачивающимся на ветке висельником. Затем он ворвался в гущу панически бегающих и спотыкающихся о флаги людей. Отрубленная голова Фордингера пролетела над субмариной и с плеском упала в воду залива. Матросы на мостике ошеломленно проводили ее взглядом.
– Козлиная моча тебе, а не мед Вальхаллы, – монотонно переводил снизу Френссен. – Руну Турс тебе режу, или рисую… И три… знака… огонь… смерть и река клинков. Что-то о змеях… не понимаю…
– «Эрликон», приготовиться к стрельбе прямой наводкой, – отчетливо выговорил Рейнхардт. – Короткими очередями, оптический прицел.
– Я бы не рисковал, – посоветовал Вихтельман.
– Там наши матросы, – ответил Рейнхардт и поднял руку, собираясь отдать команду.
Великан тоже вытянул руку. Копье выскочило из ствола и вернулось в руку бога, освободив оба рухнувших наземь тела. Развернув копье острием вниз, он нарисовал что-то на песке – и в то же мгновение весь берег охватило пламя, гудящее и оранжевое, какое Рейнхардт до сих пор видел лишь на палубах подбитых танкеров.
Они снова присели за волнорезом, защищая лица от жара. На берегу раздался пронзительный хоровой вопль горящих людей.
Так продолжалось несколько секунд, а когда они выглянули из-за волнореза, берег был пуст. Там все так же росла трава, все так же трепетали флаги, а единственным следом пожара оставались небольшие кучки светлого пепла, высыпающиеся из лежащей на земле невредимой одежды. Один исчез.
Они ошеломленно молчали, стоя на мостике, но ничего больше не произошло. Лишь ветер покачивал свисавшие с ветвей пустые петли.
– Господин Вихтельман, – нарушил гробовую тишину голос Рейнхардта, – занесите в бортовой журнал под сегодняшней датой: «Восемь часов утра, пристали к необозначенному на карте острову в районе Исландии – тут приведете координаты по счислению. Особые пассажиры сходят на берег с целью выполнения своей миссии. Командование кораблем берет на себя Удо Рейнхардт, старший помощник. Восемь тридцать пять: воздушный налет на берегу, ответ огнем бортовой артиллерии, все участники высадки погибли вследствие взрыва фосфорной бомбы, на корабле без потерь. Как старший по званию, на основе военного закона временно беру на себя командование. Принимаю решение возвращаться в район базирования. Удо Рейнхардт. УЛФ». Составьте шифрограмму того же содержания, добавьте только, что я жду указаний, и отправьте командованию. Что вы так на меня смотрите? Вас не учили, что в рапортах командованию флота следует избегать упоминаний о русалках и гномах? Вы предпочли бы вариант: пассажиры вместе с капитаном сходят на берег с целью принесения кровавой жертвы и вызывают гнев германского бога, вероятно, по имени Вотан, или Один, после чего погибают, пораженные его огненным дыханием?
– Я передам радиограмму, – сказал Вихтельман, спускаясь на центральный пост.
– Распорядитесь, чтобы приготовили спасательный плот, если еще какой-нибудь остался, и дайте мне одного матроса. Я схожу на берег.
– Но, господин старший помощник…
– Может, кто-то выжил. Господин Вихтельман, берете командование на себя. Прикрывайте нас.
Они вернулись десять минут спустя на двух понтонах, привезя три уцелевших автомата и патронташи с магазинами. Рейнхардт нашел пояс с капитанским пистолетом. Они также забрали два еще не открывавшихся ящика.
– Как думаете, что там? – спросил второй помощник.
– Не знаю, но они опечатаны. Что-то мне подсказывает, что лучше забрать их назад. Под палубу их. В торпедную камеру. Спустить воздух. Поднять якорь – и полный назад. Убираемся отсюда.

* * *

– Господин капитан… Это от команды. Мы… в смысле, от нашего имени, хотели бы…
Боцман держал в руке старую фуражку Рейнхардта, которая куда-то пропала сразу после того, как они отчалили от острова. Нахмурившись, он взглянул на боцмана поверх планшетного стола. Фуражку почистили, порванное и расплетенное шитье починили золотой нитью, а верх обшили новым белым чехлом. Фуражка командира корабля.
– Боцман… – медленно проговорил Рейнхардт. – Крайне приятный жест с вашей стороны. Ценю… но я не получил повышения. Я лишь временный командир. Фуражку приму, поскольку она, в конце концов, моя, но категорически прошу не называть меня капитаном. Видите на моем рукаве третью полоску капитан-лейтенанта? Нет. В таком случае прошу придерживаться устава. Все-таки мы не пиратский корабль.
Он вернулся к карте.
– Рулевой, как долго мы шли курсом на север?
– Двадцать восемь часов, с крейсерской скоростью двенадцать узлов.
– Прибавьте скорость и держите курс девяносто.
– Есть курс девяносто.
Рейнхардт вышел с центрального поста и спустился вниз. Поколебавшись, толкнул дверь капитанской каюты. Втиснутая в нишу у стены койка, несколько полок, на стене бронзовая вешалка с парадным мундиром, рядом штормовая одежда, почти не пользованная. Сев за стол, он отстегнул пояс с кобурой. Капитанский пистолет выглядел странно чужим, будто заграничным. Он слегка походил на бельгийский FN, а слегка на американский автоматический кольт, но на нем стояло немецкое клеймо. Р-35(р). О такой модели Рейнхардт никогда не слышал. Вписанные в треугольник буквы FB на щечках рукоятки тоже ничего ему не говорили. Он ожидал увидеть скорее «вальтер». Вынув магазин, для надежности дважды передернул затвор и бросил пистолет в ящик вместе с кобурой. Бумаги на столе капитана были тщательно рассортированы и скреплены, некоторые лежали в отдельных папках. «На войне важнее всего отчетность, Рейнхардт».
Возле закрепленного стальной лентой стаканчика для карандашей и ручек стоял маленький стеклянный пингвинчик, вызвавший у Рейнхардта странное беспокойство. Пингвинчик никак не соответствовал образу холодного наставника. Что это было? Сувенир? Амулет? Ему не хотелось этого знать.
Он вспомнил про коврик и заглянул в нишу с койкой.
Стиснув зубы, несколько раз глубоко вздохнул, после чего двумя пальцами стряхнул случайную влагу в уголках глаз.
Какое-то время он молча смотрел на коврик, а потом осторожно выковырял кнопки, сложил его вчетверо и аккуратно уложил в чемоданчик с личными вещами капитана. Вместе с детским рисунком с изображением парусника и подписью: «Папа плывет домой к Хельге». Вместе с фотографиями Риттера, держащего на коленях двух девочек лет шести, Риттера в шортах, забавляющегося с большой немецкой овчаркой, и кудрявой темноволосой женщины, едущей на велосипеде по лужайке, сидящей на оплетенной розами веранде или стоящей на пляже с огромным мячом в руках. Довольно-таки симпатичная, ничем не примечательная, но с приятной внешностью. И явно моложе Старика. Между матрасом и стеной ниши он нашел еще одну тонкую пачку фотографий, изображавших ту же женщину, но совершенно иных. Она стояла голая, опершись одной ногой о табурет, и бесстыдно демонстрировала свои прелести прямо на камеру, или лежала на лугу, или…
Рейнхардт бросил все фото в чемоданчик и защелкнул замки, а затем с каменным лицом уселся за стол.
– Хватит строить из себя человека, сволочь ты этакая, – с горечью процедил он. – Именно тут ты показал свое настоящее лицо. Так что моего мнения о себе ты не изменишь, сукин сын. И уже не отберешь у меня мой корабль.
Он еще немного посидел за столом, глядя прямо перед собой, и, в конце концов с чувством бросив: «Дерьмо!», открыл дверь и вышел в кают-компанию.

* * *

– Воздушный объект! Азимут восемьдесят! – кричали на мостике. – Но, господин обер-лейтенант, это не самолет!
На диком, фыркающем пеной коне галопом мчалась огромная женщина – голая, в одной кольчуге, с развевающимися рыжими волосами под похожим на чашу шлемом. Она находилась на высоте в двести метров, пересекая их курс перед самым носом.
– Шайсе! – рявкнул Рейнхардт, сдвигая фуражку на затылок. – Как же меня все это достало! «Флак», воздушная тревога! Приготовиться к залпу по моему приказу! Пока ждать!
Щелкнули замки, оба дула «двадцаток» поднялись и начали поворачиваться.
– Я хренею!.. – вырвалось у кого-то на мостике.
– Спокойно, – процедил Рейнхардт. – Ждать!
Кто-то сглотнул слюну. Орудие поворачивалось, канонир сидел, держа ногу над педалью спуска в ожидании приказа. В небе двигался проволочный кружок коллиматора, следуя за силуэтом галопирующей воительницы.
Она миновала их, а затем издала пронзительный вопль, заставивший их согнуться пополам. Звук напоминал вой пикирующего «штукаса».
Выругавшись, Рейнхардт взял микрофон интеркома.
– Рулевой, один длинный сигнал туманной сирены!
Субмарина загудела в ответ, но далеко не столь впечатляюще.
– Ну вот, господа, – вздохнул Рейнхардт. – Валькирия. Может, кто-нибудь хочет напеть Вагнера?
– Господи… где мы, господин обер-лейтенант?
– По имеющимся у меня сведениям, в Северном море. И пока что мы идем курсом на Исландию.
– Но что все это значит?
– Я знаю не больше вас. Мой совет: сосредоточьтесь на том, что доступно пониманию. На своей вахте. Мы должны дойти до Трондхейма. Все остальное не имеет значения.

* * *

– Что с возможностью определения по звездам?
– Все так же, господин обер-лейтенант.
– То есть?
– То есть все то же долбаное небо… простите, оптическая иллюзия полярной зоны.
– Не понимаю, – сказал Вихтельман. – Мы должны были давно покинуть тот регион.
– А по солнцу что у вас вышло?
– К сожалению, измерения оказались ошибочными.
– В смысле?
– Я сделал все, как надо и как обычно, и у меня получилось, будто мы посреди Сахары. И это еще не всё. Либо все наши компасы неисправны, либо солнце заходило на юге.
– Что?!
– Главный гирокомпас и вспомогательные компасы могли испортиться, поскольку они электрические. Но классический компас показывает в точности то же самое. Вот только солнцу это никак не соответствует.
Оба покачали головами и снова посмотрели на карту.
– Собственно, мне бы хотелось увидеть какого-нибудь «томми». Что-нибудь нормальное. Корабль, самолет. По крайней мере, я мог бы надеяться, что все же не сошел с ума. Такое впечатление, будто все это мне снится.

* * *

На рассвете поднял панику дежурный акустик, который не мог толком сообщить, что происходит. Речь шла не о вражеском корабле или о чем-либо ином, что он мог бы опознать. Слышался шум. Мощный, протяжный и неудержимый, подобный звуку падающей воды.
Рейнхардт забрал у него наушники и какое-то время сам стоял, склонившись над пультом, с глупым выражением лица прижимая один наушник к уху. Наконец поднялся на мостик.
– Стена тумана прямо по курсу, герр обер-лейтенант! – доложил вахтенный. – По всему переднему периметру!
И действительно, субмарина двигалась прямо к простиравшейся на всю ширину моря стене белой мглы, к которой они отчетливо приближались.
– Не нравится мне это, – проговорил Рейнхардт. – Стоп машина!
Размеренный рокот дизелей сменился звуком холостого хода, но подлодка продолжала идти с той же скоростью и даже чуть быстрее.
– Оба назад! – крикнул Рейнхардт. За кормой забурлило, но субмарина продолжала лениво плыть вперед.
– Что-то нас тащит, – сказал Вихтельман. – Какое-то течение?
Рейхардт спустился на центральный пост.
– Поднять перископ! На всю высоту!
Раздался визг мотора, труба перископа выдвинулась высоко над рубкой. Развернув фуражку козырьком назад, Рейнхардт приник к раковине окуляра.
Несколько мгновений спустя он отшатнулся, бледный как мел.
– Полный назад! На пределе мощности!
– Что там?
Рейнхардт поднялся с сиденья перископа.
– Конец света. Мы достигли горизонта. Не верите – сами посмотрите. – Он помчался по лесенке на мостик.
Море в самом деле заканчивалось, будто отрезанное ножом, а вода переливалась через край и падала в пустоту, поднимая тучи водяной пыли. Так было вдоль всего горизонта – огромное полушарие неба и гигантский водопад от края до края.
Завывали двигатели, за кормой кипела вода, поднимались клубы черного дыма.
– Разворот! Курс сто! Полный вперед! – кричал Рейнхардт в интерком.
Корабль, дрожа, будто больной лихорадкой конь, начал сворачивать, но по какой-то неестественно широкой дуге.
– Левый – малый вперед, правый полный! – орал Рейнхардт.
– Не успеем, – прошептал кто-то.
– Ерунда! Идем!
Наконец они развернулись кормой к пропасти, и Рейнхардт приказал дать полный вперед. Корабль двинулся с места, но казалось, будто с каждым оборотом винты вращаются все медленнее.
Двигатели ревели, но субмарина замедляла ход.
– Господин обер-лейтенант, это поверхностное течение! – крикнул стармех. – Уйдем под водой!
– Экстренное погружение! – не раздумывая рявкнул Рейнхардт. – Быстро! Под воду!
Течение отпустило их лишь на глубине в сто пятьдесят метров, и они постепенно освободились. На это ушел почти час, в течение которого они сидели молча, глядя на циферблат лага, заламывая пальцы или с силой вонзая взгляд в спину рулевого, который выглядел так, будто толкал корабль силой собственной воли.
– Может, лаг просто течение крутит? – прошептал второй помощник.
Рейнхардт покачал головой:
– Нет. Мы бы уже свалились. Движемся!
Полный энтузиазма вопль едва не взорвал субмарину. Лишь Рейнхардт неподвижно сидел в кают-компании, глядя, как матросы хлопают друг друга по спине, обнимаются и пляшут на решетках пола.
– Мы движемся в противоположную сторону, – сообщил он, дождавшись, когда все успокоятся. – Назад в Асхейм.
Всеобщая радость угасла.
– Где старший матрос Френссен?
– У торпедистов.
– Давайте его сюда!
Френссен был искренне убежден, что его ждет запоздалый разнос за приступ паники на мостике, и шел как на казнь. Глядя на его мальчишескую физиономию, Рейнхардт почувствовал себя до ужаса старым и уставшим.
– Френссен, сядьте со вторым помощником в штурманской и расскажите ему все, что слышали от своей бабушки. Возьмите бумагу и постарайтесь составить карту этого самого Асгарда.
– Господин обер-лейтенант, ведь это всего лишь сказки! Впрочем, тогда я был маленький, и…
– Исполняйте приказ, обер-матрос Френссен! Не забывайте – вы единственный знаете, что тут происходит!
– Яволь! Есть… составить карту Асгарда…

* * *

– Знаете, что мне это больше всего напоминает? – спросил стармех за ужином.
– Гм?
– Одиссею.
Рейнхардт покачал головой:
– Для нас все намного хуже. Одиссей мог плавать под парусами хоть двадцать лет, но нам нужно горючее.
– По словам нашего юного датчанина, Френссена, ключом является тот «радужный мост». Будто бы он соединяет миры.
– Мы пошли именно туда, где он был. Но он исчез. – Рейнхардт намазал кусок хлеба паштетом. – Теперь мы будем блуждать среди каких-то карликов, ванов и асов, пока кто-нибудь из них нас не прикончит, или у нас не закончится горючее. Карта Френссена не дает нам особого выбора. Может, вы хотели бы отправиться в Альвхейм, где живут карлики, светлые альвы, покровители животных, или, может, черные альвы-кузнецы? Или, может, в Ётунхейм, где живут… – он взглянул на листок, – ледяные гиганты? Не хотите побывать в Железном лесу? А может, на берегу Мертвых? Там наверняка настоящий курорт. – Он откусил большой кусок и снова с сожалением покачал головой. – Я беспокоюсь за людей. Не каждая психика выдержит подобное. Сегодня у унтер-офицера Флике поехала крыша. Он хотел вскарабкаться на рубку и прыгнуть за борт. Пришлось его связать. Теперь он лежит в торпедном отсеке. Доктор дал ему какие-то порошки, но это может оказаться заразным.
– А почему на нас не действует?
– После почти шести лет войны? Мне кажется, я повидал куда больше идиотизма. Я выгорел. Ничто меня больше не удивляет. Мне даже не хочется удивляться. Только и всего.
– Во всяком случае, в этой Вальхалле нам, похоже, искать нечего.
– Вас это удивляет? Не успели мы появиться, как устроили на дереве виселицу, после чего организовали гитлеровскую мини-сходку. Такова наша визитная карточка. Вы бы стали с такими разговаривать?

* * *

– Что значит – акустик слышит зов о помощи? – терпеливо спросил Рейнхардт маата с центрального поста. – Под водой?
– Я лишь повторяю его доклад, господин обер-лейтенант.
Рейнхардт выбрался из койки и направился наверх, надевая на ходу рубашку.
– Кто-то зовет по-немецки, господин командир! Кричит, что ужасно страдает.
– Покажи! – Он надел наушники и недоверчиво покачал головой. – Пеленг?
– Азимут двадцать пять.
– Курс двадцать пять! Посмотрим, в чем дело. Рулевой, идти в соответствии с указаниями акустика. Я пошел наверх. Если что изменится – докладывайте.
Подлодка покачивалась на невысоких волнах, было пасмурно и холодно.
Берег показался через полчаса, прямо перед носом. Темно-коричневая полоска на горизонте, потом все более отчетливые зубцы скал, белые как сахар ледники и снежные сугробы. Рейнхардт взял микрофон.
– Земля по курсу! Эти… голоса все еще слышны?
– Все отчетливее, герр обер-лейтенант.
Они встали в дрейф метрах в двухстах от скалистого берега. Крик уже четко слышался без помощи аппаратуры – хриплый, протяжный, полный страданий, но мощный.
На мостик вышел второй помощник, неся кофе и жуя хлеб с колбасой.
– Вам это не кажется странным? Зов о помощи по-немецки? Здесь?
– Не могу оценить, господин Вихтельман. А летающая голая баба вам не кажется странной? Что тут вообще считать странным?
– Входим в залив?
– Да. Прикажите артиллеристам занять места у пушек.
Узкая, окруженная скалами бухта была достаточно глубока, чтобы туда могла войти подлодка, но они шли как можно осторожнее. Обе башенки поворачивались от борта к борту. На боевом мостике обер-маат Литцманн вставил в пулеметы барабаны с патронами, лязгнул затвором и взялся за обшитые кожей рукоятки. Было тихо. Крик прекратился. Офицеры застыли с биноклями у глаз, просматривая каждый сантиметр скалистого берега. Закричала чайка. Кусок ледника с треском оторвался и съехал в воду.
– Что это за звук?
– Трескающийся лед, господин обер-лейтенант. Лед так скрипит. Он тает и сейчас снова где-нибудь оторвется.
– Но где?
Скрип и треск усиливались, пока они не увидели где. Кусок ледника покрылся трещинами, но вместо того, чтобы отвалиться, поднялся, открыв стекловидное, серебристо-белое лицо величиной с фасад небольшой ратуши – неприятное, дикое, с вытаращенными глазами, пылавшими холодным ацетиленовым огнем, и с полной двухметровых клыков оскаленной пастью. На палубе наступила гробовая тишина. Чудовище, сидевшее до этого на корточках на берегу, начало вставать и выпрямляться, с треском и скрежетом сбрасывая пласты льда. В нем было метров восемь роста.
– Ледяной великан, – прошептал Френссен.
– Двигатели – полный назад, орудиям приготовиться открыть огонь, – спокойно сказал Рейнхардт.
Чудовище разинуло карикатурную, наполовину человеческую пасть и издало рев – оглушительный, но низкий, будто трескался материковый лед Арктики. Не то треск, не то протяжный грохот рассек воду залива снежным языком и дунул им в лица жгучим морозом.
Стон матросов потонул в этом реве. Часть упала на колени, затыкая уши, но в то же мгновение на них обрушился сухой рокот «эрликонов». Берег внезапно порос огненными кустами взрывов зенитных снарядов, засыпав залив обломками. Чудовище двигалось подобно молнии, каким-то чудом оставшись невредимым.
– Промах! – крикнул Рейнхардт. – Со ста пятидесяти метров, позор! Исправить!
Великан присел и удивительно быстро помчался среди скал. Вокруг него взрывались зенитные снаряды. Лед и камень взлетали в воздух под его ногами и сразу же за сгорбленной спиной, но невозможно было понять, повредило ли ему хоть что-нибудь. Литцманн еще немного погонял его потоками пуль из своих грохочущих пулеметов, но без особого результата. Канониры как безумные крутили ручки, поворачивая «эрликон». В воду сыпались раскаленные гильзы.
Гигант появился снова, подняв над головой кусок льда величиной с трактор, и замахнулся.
– Внимание! – заорал Рейнхардт. – Руль влево! Полный назад!
– Совсем как Полифем, – усмехнулся второй помощник.
Ледяная глыба с шумом пронеслась над палубой и рухнула в десяти метрах от борта, подняв столб воды и разбитого льда. Субмарина покачнулась, большой кусок льда разбился о рубку, сбив с ног артиллеристов. Наводчик втянул голову в плечи и, покрутив рукоятки, нажал на спуск. Носовое орудие выплюнуло огненную струю, цель потонула в дыму, фонтанах осколков и распыленного снега. На залив и корабль посыпался град обломков. Когда все успокоилось, Рейнхардт выглянул из-за волнореза. Всё вокруг – берег и скалы – было забрызгано окрашенным в красный цвет снегом и грудами напоминавших малиновый сорбет кристалликов, которые только теперь начали таять и течь, будто кровь.
Над заливом разнесся победоносный вопль.
– Ладно. Артиллеристам оставаться на своих постах. Понтон и двух человек для высадки, – крикнул Рейнхардт. – Боцман, выдать три автомата. Господин Вихтельман, будьте готовы в любой момент принять нас на борт. И пусть кто-нибудь разбудит доктора.
– Матрос ранен! – послышался крик со стороны носовой башенки.
– Что случилось?
– Это Френссен, герр обер-лейтенант. Его швырнуло на люк хранилища боеприпасов. Он без сознания, но, похоже, жив. У него разбита голова.
– Отправьте вниз, пусть доктор его перевяжет.
– Вам не стоит туда идти, – сказал Вихтельман. – Вряд ли разумно командиру отправляться на разведку. Пойду я с боцманом и…
– Нет, господин второй помощник. Может, это и нелегко объяснить, но мне хочется хотя бы раз поступить по-людски. Понимаете? Не расстрелять оказавшегося за бортом, не сжечь беззащитный катер, не повесить пленников, но повести себя по-человечески. Например, ответить на призыв о помощи и кого-то спасти. Не для того, чтобы тут же его ограбить, забить или отправить в лагерь и сделать из него мыло. Я хочу хоть раз в жизни поступить как человек, понимаете? Меня преследует мысль, будто меня заставили участвовать в некоей бесчестной игре.
Рейнхардт застегнул пояс с капитанским пистолетом, повесил на плечо автомат и взял еще подсумок с пятью магазинами.
Над скалами вдруг снова разнесся отчаянный стон и возглас: «Люди, помогите! Спасите!»
Земля слегка задрожала, по заливу пробежали волны.
– Идем. Боцман, возьмите еще веревку и гранаты. Кто идет с нами?
– Фангхорст, господин первый помощник.
Они осторожно карабкались среди скал, увязая в снегу, ссутулившись и спотыкаясь, будто отвыкшие от твердой почвы под ногами. Тяжело дыша, Рейнхардт добрался до вершины утеса и снял со спины автомат.
– Откуда доносится этот крик?
– Вон оттуда. Из-под той скальной стены, видите?
Перед ними возвышалась мрачная стена с неглубокой пещерой. Именно из нее доносился крик.
Рейнхардт передернул затвор и повесил автомат на грудь.
– Там что-то движется. Мы с боцманом идем с флангов, вы, Фангхорст, замыкающим. Без приказа не стрелять.
– Что-то оттуда течет, видите? Из-под того навеса. От него идет пар, и земля выглядит будто выжженная.
Они подошли к пещере с обеих сторон, вдоль стены. Рейнхардт присел и осторожно заглянул под навес, в тот самый момент, когда оттуда раздался оглушительный крик. Поморщившись, обер-лейтенант тут же отшатнулся, потом заглянул еще раз. Из пещеры вытекла струйка едко пахнущей дымящейся жидкости. Казалось, будто соприкасаясь с ней, камни кипят, исходя паром.
Под скальным навесом лежал голый мужчина, распятый на скалах. Руки его были скованы кандалами, а сверху, откуда-то с потолка пещеры, сочилась вонючая дымящаяся жидкость, прямо на покрытое красными ожогами лицо. У его головы стояла на коленях полуобнаженная девушка со спутанными волосами, всю одежду которой составляла какая-то невероятно грязная и драная тряпка. В руке она держала чашу, пытаясь поймать струйки жидкости и защитить голову мужчины. На предплечьях у нее были такие же гноящиеся шрамы, как и на лице и груди мужчины. Чаша дрожала в руках. Волосы падали на измазанное грязью лицо, и Рейнхардт видел только глаза. Большие и испуганные.
– Помогите, прошу вас… Это мой муж, яд сейчас перельется через край, мне нужно опорожнить чашу… Умоляю… Помогите нам…
Чаша действительно уже почти заполнилась. Наклонившись, девушка выплеснула вонючую жидкость из пещеры, но несколько капель тут же упали на лицо мужчины, образуя дымящиеся язвы. Тот конвульсивно выгнулся и пронзительно закричал. С потолка посыпался песок, земля задрожала.
– Боцман, возьмите у нее чашу, – сказал Рейнхардт. – Спокойно, мы вам поможем. Сядьте. Что это? Что за жидкость?
– Это яд… Там змея… Ее яд стекает на лицо моего мужа, день за днем, год за годом. Я собираю яд в чашу, когда она наполняется, выливаю… Год за годом…
– Что она несет, господин первый помощник?
– Не знаю, но там наверху в самом деле что-то шевелится. Подождите, самое главное – оковы.
– Может, принести ацетиленовую горелку с корабля?
– Жаль времени. Эти цепи опутывают скалу и заканчиваются за той стеной. Может, их взорвать?
– А пещера не обрушится?
– Она прочная, а это всего лишь граната. Там сзади есть большая полость. Перепада давления не будет.
Рейнхардт пробрался за скалу, просунул гранату между звеньями цепи, отвернул колпачок с рукоятки, вывел наружу вытяжной шнурок и привязал к кольцу кусок веревки, после чего нашел влажную глину и слепил из нее затычки для ушей, чтобы предохранить мужчину. Затем они обвязали ему ноги веревкой и отвели девушку под скалу.
– Придется вылить эту дрянь, – предупредил боцман. – Воняет как аккумуляторная кислота и иприт, вместе взятые. Сейчас перельется через край.
– Ну так выливайте, ничего не поделаешь.
Рейнхардт осторожно заглянул наверх пещеры, и ему показалось, что он видит плоскую треугольную голову величиной с радиатор грузовика, неподвижную, будто у крокодила в гамбургском зоопарке. Из раскрытой пасти редким отравленным дождиком капал яд. Обер-лейтенанту почудились бледно-желтые глаза размером с дыни.
– Я не смогу держать чашу, когда мы будем взрывать гранату. Можете прогнать эту скотину?
Рейнхардт выпустил в воздух оглушительную очередь из автомата, после чего дернул за веревку, и оба выбежали из пещеры. Он успел заметить, как наверху что-то судорожно дернулось, разворачиваясь, будто гигантская спущенная пружина.
Грохнуло, когда Рейнхардт был уже почти уверен, что граната не сработала. Сперва они увидели оранжевую вспышку, затем из пещеры повалили клубы дыма. Они потянули за веревку, вытаскивая лежащего на спине мужчину на свежий воздух. Тот был без сознания, разорванные цепи волочились за ним по земле.
Вдвоем они потащили его по траве в сторону утеса. Девушка шла за ними, спотыкаясь от усталости и всхлипывая. Они успели пройти половину пути, когда Рейнхардт, бросив взгляд через плечо, увидел огромную искалеченную чешуйчатую морду, выезжающую из пещеры подобно атакующему танку. Фангхорст опустился на колено и начал стрелять.
Рейнхардт опустил раненого и, подняв автомат, нажал на спуск. Боцман замахнулся и послал шипящую гранату прямо под надвигающуюся башку.
– Ложись!
Воздух содрогнулся от взрыва, сверху посыпались камни, куски дерна и глыбы льда. Преследуемая очередными потоками пуль змея развернулась и нырнула вглубь пещеры. Рейнхардт встал и отстегнул магазин.
– Уже? Пустой? Быстро, однако. Не уверен, попал ли я в эту тварь. С училища не держал в руках автомат.
– А я вообще никогда из него не стрелял, – сказал Фангхорст. – В училище нам дали маузеры. Будто на охоту.
– Сматываемся отсюда. А где наш спасенный?
Мужчина исчез. Столь же бесследно пропала и его подружка. Они остались одни.
– Глупо как-то вышло, – подытожил Рейнхардт. – По крайней мере, хоть ноги размяли.

* * *

– Яд стекал ему на лицо?! – спрашивал Френссен. Голова его была забинтована, швы под глазом заклеены пластырем, но он весь дрожал от волнения. – Женщина подставляла чашу?!
– Я же вам говорю.
– Господи, герр обер-лейтенант, вы хоть понимаете, что натворили?
– Мы освободили подвергавшегося пыткам человека, который звал на помощь, – сухо заметил Рейнхардт, набивая трубку.
– Ведь это был Локи! Локи! Бог-обманщик, которого заковали в цепи, чтобы он не вызвал конец света и всеобщую гибель! Это он призовет Рагнарек – век тьмы и последней битвы, в которой исчезнет все! Погибнут боги – и весь мир погрузится во мрак!
– Ничего не поделаешь. Что случилось, то случилось. Не отчаивайтесь. Какое вам дело до конца света скандинавских богов? Нам нужно лишь найти этот самый Биврест и убраться отсюда.
– Господин обер-лейтенант! Радиосигнал! Очень сильный!
Рейнхардт помчался на центральный пост, перепрыгивая через ступеньки.
– На какой частоте?
– Гм… – пробормотал радист. – Передача идет на всех частотах. В звуковом диапазоне.
– Давай на громкоговоритель!
Сперва послышался треск, будто от потертой грампластинки, затем раздался монотонный голос:
– Локи вызывает командира УЛФ. Локи вызывает командира УЛФ…
– Командир УЛФ, обер-лейтенант Рейнхардт слушает.
– Я хотел бы поблагодарить… Вы меня спасли. Мы можем поговорить?
– Мы же разговариваем.
– Нормально, с глазу на глаз. Я жду на берегу. Конец связи.
– Господин обер-лейтенант, не ходите! Это обманщик! Бог зла!
– У меня уже есть опыт, Френссен. Точно такой же вешал мне рыцарский крест на шею. Я выхожу на мостик. Закрыть все люки. Я иду в первую зенитную башенку. Если не отзовусь по интеркому – значит, я погиб. В таком случае идите на погружение и уходите из залива. Вихтельман, берете командование на себя.
– Да, и еще, герр обер-лейтенант… мы заглянули в те ящики. Под мою ответственность. Я надеялся, там карты или еще что-нибудь, что помогло бы нам найти обратный путь. Готов понести наказание, если…
– Хватит вам. Что там было?
– Ногти, герр обер-лейтенант. Срезанные человеческие ногти. Аж блевать охота.
– И больше ничего?
– Ничего.

* * *

Рейнхардт вышел на мостик и топнул ногой по люку.
– Закрывайте!
Люк опустился, послышался треск засовов. Рейнхардт первым делом тщательно раскурил трубку, затем вскарабкался на место стрелка «эрликона» и проверил барабаны с патронами. Те были достаточно полны.
Бог-обманщик сидел на берегу среди скал, удобно опираясь о каменную стену. Теперь в нем было четыре метра роста, кожа его слегка светилась, он то и дело прикладывал к лицу компресс из тряпки, которую смачивал в чаше величиной с приличную ванну. Но особо измученным при этом не выглядел – скорее как атлетически сложенный длинноволосый юноша.
Откинув по очереди оба замка, Рейнхардт покрутил рукоятки, разворачивая пушку в сторону собеседника. Стволы «эрликона» опустились, башенка повернулась влево, и проволочный кружок коллиматора завис напротив груди великана.
– Что вы делаете, капитан? – бархатистым голосом спросил Локи.
– Скажем так – уравниваю шансы. Я не обладаю божественными способностями, но у меня есть спаренные зенитные пушки калибром двадцать миллиметров, которые выстреливают около трехсот снарядов в минуту из одного ствола. Они спроектированы для уничтожения воздушных целей. Могу заверить, с такого расстояния они разнесут в клочья все, что находится на берегу. Если даже ты бессмертный, тебе придется собирать себя из мелких кусочков. Мне достаточно лишь нажать эту педаль. В том числе падая.
– Да, я видел, что вы сотворили с беднягой Эггдиром. Может, он был и не особо умен, но ваше оружие в один миг превратило его в снег. Вы опасный воин, капитан.
– Только когда кто-то оказывается на моем пути.
– И тем не менее у вас нет причин в меня стрелять.
– Ты меня использовал. Ты бог-обманщик, который уничтожит мир, навлечет всеобщую гибель и развяжет вечную войну.
– Само собой. Я знаю об этом с тех пор, как родился, и все остальные тоже об этом знали. И тем не менее они мне досаждали. Тут у всех непростой характер, особенно у асов. Вы даже вообразить не можете, каково расти в таком окружении. Ладно, я тоже им досаждал, но лишь затем, чтобы хоть что-то происходило. В конце концов, это длится уже почти пятьдесят тысяч лет. Я родился под конец палеолита, еще продолжался ледниковый период, представляете? Впрочем, меня использовали. Когда им хотелось кого-нибудь провести, обокрасть или не заплатить ему, вопрос решал я. Потому что я злой, понимаете? Замечаете парадокс? Добрый Один хочет иметь неприступную стену вокруг Асгарда – и чем он искушает строителя? Фрейей. Потом, естественно, бежит ко мне в слезах: «Сделай что-нибудь, не хочу, чтобы этот великан трахал мою Фрейю!» Он не может никого надрать, прошу простить за выражение. Для этого есть я, злой бог-обманщик. И я в самом деле решу вопрос. Раз и навсегда. Призову Рагнарек на весь этот бордель. Как видите, я вполне искренен. И сделать это смогу благодаря вам, поскольку вы освободили меня от цепей.
– Похоже, ты уже чувствуешь себя намного лучше, – кисло заметил Рейнхардт. – А я сменить промокшие сапоги не успел, даже чая не выпил. А у тебя не только лицо зажило, но ты еще и вырос на два метра с лишним.
– Ну так бог я все-таки или нет? Впрочем, лицо все еще слегка жжет. Шрамы и оспины, похоже, так и останутся. Вы же видели, в каком я был состоянии? Так продолжалось где-то с семисотого года. Тысяча двести сорок четыре года мучений! Если уж меня хотели обезвредить, то могли бы обойтись и без яда, верно? Раз уж они все такие из себя благородные?
– Но ведь кое-чем ты мне все-таки обязан?
– К чему вы клоните, капитан? Ведь это я просил о нашем разговоре и, соответственно, хочу отблагодарить.
– Прекрасно. Мы хотим найти Биврест и пройти по нему в другую сторону.
– Да что сразу Биврест и Биврест! Сперва поговорим. Ведь мост никуда от вас не убежит.
– Локи, если я решу, что ты водишь меня за нос и что нам с тобой не договориться, – я стреляю. А потом даю полный назад и ухожу из залива. Биврест как раз от меня сбежал. Его нет там, где он до этого был.
– Я вас не обманываю, капитан. Честно говоря, вас давно уже развели, и сделал это вовсе не я.
– В смысле?
– Ну… Асгард – это, по сути, загробный мир. Чуть получше Хельхейма, но… Сами знаете, как и почему попадают в Вальхаллу.
– То есть я умер? И вся команда тоже?
– Если бы все было так просто… Тогда бы вы сюда вряд ли попали, если только вы – не ярый неоязычник. Но и в этом случае, естественно, не на корабле, в фуражке и все такое. Вы сидели бы во дворце Одина, пили мед героев. Но вы приплыли сюда живым. Первым с очень давних времен. Благодаря магии. Но чтобы уплыть… – Локи покачал головой.
– Так я жив или нет?
– Формально говоря…
– Давай по существу, Локи.
– Вы где-то между. В подвешенном состоянии. Мне пришлось бы вам объяснить, как бывает с норнами и их линией судьбы – например, что меняется, если напиться из источника Урд. Все гораздо сложнее, чем если бы все было уже заранее записано. У нас свободная воля, но она является частью основы того, что ткут Прядильщицы.
– Ничего не понимаю.
– Я так и знал. Проще всего показать с помощью математики… Ладно. Попробуем иначе. Вы исчезли с радаров Прядильщиц. Вас сочли пропавшим без вести. И вы перешли в загробный мир. У вас в данный момент нет судьбы. И у команды тоже. Если вы вернетесь, то прямо под бомбы. Или под прицел эсминца. Понимаете?
– Почему?
– Потому что тот мир желает вернуться к равновесию. Он так сконструирован. Малейшая магия сразу же вызывает защитную реакцию. Сейчас все обстоит так, будто вы уже мертвы. Реальность вашего мира может с этим смириться, разве что слегка пойдет волнами. Но когда вы вернетесь, то поставите ее с ног на голову. Вы приведете в действие все предохранители. Я могу помочь вам найти Биврест, капитан. Но подумайте, стоит ли оно того.
– Мне еще нужно подумать, не является ли все, что ты говоришь, обычным враньем.
– Ладно. Призна́юсь, на все сто процентов я не уверен, хотя это крайне вероятно. Но допустим, я ошибаюсь. Допустим, вы выплывете, и ничего не случится. Что дальше? Будете атаковать конвои? Есть в том смысл и шансы на успех? Сколько вы проживете, пытаясь вести эту войну? Она продлится до мая тысяча девятьсот сорок пятого года. В Берлин войдут русские. Ваш Дрезден разбомбят. Полностью. Союзники тоже совершают ошибки. Кто-то вообразит, будто это должно вас сломить, и сотрет город в пыль. В итоге это ничего им не даст, и потом они будут чувствовать себя довольно-таки глупо, но ни дома, ни семьи у вас уже не останется. Что касается Труди… Мне очень жаль, но в конце концов ее сочли в какой-то степени еврейкой и вывезли в Дахау. Ее уже нет в живых. Гитлер выстрелит себе в лоб, некоторые сбегут, других повесят, западную половину вашей страны займут союзники, и там какое-то время спустя еще как-то можно будет жить, восточную заберут русские и превратят ее в коммунистическую страну. Вы можете себе представить, как живется в стране прусаков, изображающих из себя коммунистов? К тому же придется существовать с позорным клеймом. Почему? Помните те слухи о лагерях? Так вот, все это правда, только в сто раз хуже, чем вы думали. Их жертвами стали несколько миллионов человек, беззащитных гражданских. Этого мир вам не простит. К тому же вас, подводников, никто особо не любит. Вы топили гражданские корабли. Одним словом – у меня есть для вас предложение получше.
– Слушаю.
– Рагнарек.
– Стреляю.
– Погодите! Вы же солдат. Моряк. Вы понимаете, что такое Рагнарек?
– Бессмысленная кровавая заварушка. Апокалипсис. Уничтожение ради уничтожения, лишь бы все раздолбать. Спасибо, я уже в чем-то таком участвовал.
– Нет! – крикнул Локи, и от его крика задрожала земля. От ледников оторвались несколько пластов льда и рухнули в воду. – Проклятая пропаганда! Да, это будет огонь, который пожрет мир. Знаете, почему его хотят сдержать любой ценой? Чтобы сохранить статус-кво! Ибо их вполне устраивает мир таким, какой он есть! А вас он устраивает? Я расскажу вам, за что стану бороться! Да! Я освобожу волка Фенрира! Построю внушающий ужас драккар из ногтей мертвецов, под названием Нагльфар! Да, я призову войско гигантов, Сурта и Бюлейста! Да! Я сражу наповал всех богов! А потом? Послушайте же:

В полях без посева поспеет жатва,
Боль станет благом, Бальдр вернется.
Будет жить с Хедом в Хрофта жилище
С богами Вальхаллы, всё ли вы выведали?
Она видит залы, златом покрытые,
Сильнее солнца сияют в Гимле.
Должна там жить дружина в блаженстве,
Все дни, кто верным воином был.

Так гласит прорицание о мире, который настанет после моей войны. Все об этом знают. Не я это придумал. И асы, и ваны, и все! Знают! Скажите мне, капитан: разве оно не стоит того? Вас уже однажды подговорили поджечь мир. Ради презренного дела. Сломали вам жизнь и превратили в волка. Воина. Сумеете преподавать в школе или ставить печати на почте? Выпейте меда, капитан.
– Сиди, где сидишь, – рявкнул Рейнхардт. – Я думаю.
Локи налил меда в рог, а затем, слегка дунув на воду, поставил рог вертикально на ее гладь. Слегка покачнувшись, будто буек, тот мягко поплыл в сторону субмарины, пока не ударился о броню балластной цистерны. Достаточно было лишь наклониться и протянуть руку. Рейнхардт сделал глоток.
– Те, кто привел нас сюда, приплыли с похожим предложением, – заметил он. – И Один разнес их в клочья.
Локи рассмеялся и покачал головой.
– Это совсем другое. Слушайте, про Старика многое можно сказать, но он точно не дурак. Особенно если учесть, что он отдал за знания собственный глаз. Естественно, он прекрасно понимал, кто они такие. Приплыли, повесили нескольких беззащитных и раненых пленников – как бы ему в подарок. А потом пытались убедить, что он такой же, как и они, да еще должен сражаться во славу мелкого сумасшедшего тирана. Сам Один! Знаете, почему его называют Хангагуд? «Бог повешенных»? Вовсе не потому, что ему нравятся казни или он вешает беззащитных! Он сам повесился! Принес себя в жертву, чтобы обрести силу рун. Он должен был ее постичь или сгнить на том дереве! Он доказал, сколь многим способен поступиться, чтобы получить столь ценный дар! Это было самопожертвование! А они предложили ему трусливое убийство. Ничего удивительного, что он разозлился. Эти глупцы даже не знали, что изображение его жестоким дикарем – лишь поздняя христианская пропаганда. Нет. У меня другое предложение. Послушайте, капитан. Будьте искренним с самим собой. Загляните глубоко в свою душу и послушайте. Что вам осталось? А если в самом деле поджечь мир? В самом деле предать огню всю политику, лицемерие, Гитлеров, Сталиных, Черчиллей, адвокатов, тех, кто первым бросает камень, и тех, у кого всегда всё на тарелочке, тех, кто домогается всего, что можно, и тех, кто раздает привилегии? Спалить весь этот заплесневелый мир, пусть его скует мороз, пусть после него возродятся наконец Счастливые луга? Загляните в собственную совесть! Чью сторону вы хотите занять во время последней битвы? Непогрешимых блистательных лицемеров, желающих защищать республику такой, какая она есть? А может, тех отчаянных, кто хочет сражаться за мечту или погибнуть? Кто вы, капитан? Не звучит ли это для вас знакомо? Привлекательно? Лучше быть пиратом или рабом, Рейнхардт? Послушайте меня. Я собирался создать драккар. Ужасающий корабль, который понесет врагам последнюю битву. Внушающий страх Нагльфар, построенный из ногтей мертвецов. Но я подумал – а обязательно ли это должен быть драккар? А если это будет подводная лодка XXI серии? Не безымянная, плавающая по прихоти какого-то кретина? Мои карлики способны скопировать все, что угодно. Они возьмут этот корабль за образец, и вскоре возникнет ужасающий Нагльфар, который принесет бурю в этот заплесневелый мир. Подводная лодка из ногтей мертвецов. Шесть торпедных установок. Зенитные пушки. И вы. В белой фуражке командира.
Рейнхардт молча глотнул меда.
– Так как? – спросил Локи.
Рейнхардт встал.
– Я должен поговорить с командой.
– Буду ждать. Я не спешу.

* * *

И все-таки мы проходим через Радужный мост. Туда и обратно.
Нужны ногти.
Много ногтей. Мы уже перестали косо на них смотреть. В ловких руках кузнецов из Нифльхейма ногти мертвецов становятся ковкими, будто металл. Они превращаются в идеальный легкий и прочный материал, из которого можно построить что угодно. Иногда мы заходим в пещеру, превращенную в сухой док, чтобы посмотреть, как мастера-карлики ставят шпангоуты, встраивают балластные цистерны, укладывают трубы коллекторов, монтируют крышки торпедных установок. Взглянуть на сверкающие золотом, серебром и платиной картеры дизелей, на блестящие золотом и отполированной костью рычаги и переключатели пультов управления. Мы смотрим на сыплющиеся из сварочных аппаратов искры, вслушиваемся в гул клепальных машин.
Корабль прекрасен.
Под ловкими пальцами маленьких кузнецов из Нифльхейма наш Нагльфар постепенно приобретает очертания. Киль и шпангоуты напоминают хребет и реберные дуги, провода извиваются внутри подобно нервам и жилам живого существа.
Еще немного, и мы закончим. Нагльфар будет готов. Он понесет огонь паршивому неудавшемуся миру. Конец несправедливости, конец слезам, нищете и отчаянию. Конец временам безумия, бесстыдства и разврата.
Еще немного.
Надвигается век топора, век меча и разбитых щитов.
Надвигается волчья буря.
Еще немного.
Нужны только ногти. Больше ногтей.
К счастью, ваш прогнивший мир в избытке снабжает нас именно ногтями мертвецов. И кровью, которая столь чудесно вспыхнет в цилиндрах наших дизелей. И неудовлетворенной страстью, которой можно зарядить аккумуляторы. Нагльфар может прокормиться тем, чего в вашем мире хватает сверх всякой меры.
Нужно только больше ногтей.
И потому мы проходим через Радужный мост и плывем в водах вашего мира. Мы можем всплыть повсюду, где чье-то безумие велит беспричинно убивать других. Мы всплываем и собираем плоды чрезмерного самомнения безумного муллы, или звериной ненависти вцепляющихся друг другу в горло военачальников, или помешанного на идеологии тирана. Даже суша не является для нас препятствием.
Дарфур, Сребреница, поля под Пхеньяном, Сьерра-Леоне, Гавана.
Столько мест. Столько ногтей.
О нас ходят слухи по всем морям. О проклятой подводной лодке с командой призраков. О капитане в заскорузлой от соли куртке, со свинцовыми, как Северное море, глазами. О нас знают матросы под дешевыми флагами и одинокие мореплаватели, а также команды прекрасных дорогих яхт. Но им редко удается поделиться своими знаниями.
Кровь, страсть и ногти.
Все, что нам нужно.
А потом мы возвращаемся на Берег Мертвых и ждем.
Мы чувствуем, что наше время уже близко, но пока что ничего не происходит.
Мы ждем.
– Уже скоро, – говорит Локи. – Настанет наше время. Вскоре залает Гарм. Волк Фенрир порвет цепи и проглотит солнце. В море выйдет Нагльфар. И придет волчья буря.
Уже скоро.
Близится время.
Скоро.

Послесловие

Чаще всего мне задают вопрос об идеях. О вдохновении, о причинах. «Откуда вы берете идеи?» – вопрос из настолько железного репертуара, что на авторских встречах он вызывает всеобщее веселье. Все это свидетельствует об огромном невежестве относительно самой сути идеи, глубокой уверенности, что готовые истории откуда-то берутся и что существует некий способ отыскать их источник. Соответственно, у большинства авторов имеется тот или иной любимый ответ. Чандлер, к примеру, утверждал, что ищет вдохновения в ящиках писательских столов, пока их хозяев нет дома. Сам же я, слегка подражая Кингу, отвечаю, что выписываю специальный журнал, в котором можно бронировать себе идеи, отправляя СМС, а в последнее время – что в издательстве «Фабрика слов» идеи назначают авторам сверху и раздают в запечатанных конвертах раз в год.
Шутки шутками, но на самом деле никто понятия не имеет, откуда появляются идеи, и каждый автор подсознательно боится, что спрятанная глубоко в мозгу таинственная машинка вдруг остановится. Если кто-то зарабатывает на жизнь тем, что придумывает истории, но при этом сам не знает, откуда он их берет, ничего забавного в этом на самом деле нет.
Есть идеи, которые прилетают ниоткуда и ударяют прямо в лоб подобно кумулятивному заряду – сразу с началом, завершением, заглавием и главным героем. Именно они больше всего беспокоят, ибо в самом деле неизвестно, откуда они берутся.
Все рассказы, собранные в этой книге, были созданы по чьему-либо заказу, в основном для различных тематических антологий. В этом смысле вдохновение было навязано сверху – мы делаем антологию о Второй мировой. О палачах. О драконах. О щеночках. О сортах холодца.
Могло бы показаться, что при такой постановке вопроса проблема идеи решена изначально – просто потому, что «о щеночках». Вот только все искусство состоит в том, чтобы написать нечто, умещающееся в рамках антологии и соответствующее условиям заказа, и вместе с тем чем-то отличающееся от других историй. В конце концов, все пишут о пегасах или о щеночках. Составление подобных антологий имеет в мире давнюю традицию, в Польше несколько более короткую, но с некоторого времени их выходит как минимум несколько в год. Я сам их очень люблю и люблю для них писать, хотя знаю тех, кто терпеть этого не может и всегда отказывается, считая, что это чересчур большое ограничение для ума и творческого процесса. Лично я считаю, что подобный заказ – нечто вроде вызова. Порой возникает искушение уйти от очевидных ассоциаций, а порой – перевернуть их с ног на голову. Есть столь избитые темы, что написать в их рамках нечто оригинальное – сущая акробатика. Что, к примеру, можно сотворить в области антисказок или на тему вампиров? Оказывается, можно, только приходится поизвращаться. И тем больше радости, если все получается. У хорошего рассказчика, работающего по найму, должна быть история на любую тему, а если нет – он должен ее найти.

ВОЛЧЬЯ БУРЯ.  Когда Эрик Гурский позвонил мне насчет своей идеи антологии фантастических рассказов на тему Второй мировой войны, я в первый момент решил, будто он сошел с ума. Но потом свыкся с этой мыслью и подумал: «Почему бы и нет?» Фантастика позволяет взглянуть с собственной своеобразной перспективы даже на кровавую бойню и иногда найти какие-то ответы там, где философы разводят руками. Порой невероятные причины кажутся более разумными, чем то, что произошло на самом деле. Никто не знает, почему несколько десятков миллионов людей помешались на кретинской идеологии, именовавшейся национал-социализмом, до такой степени, что решили накинуться на весь мир. Объяснение, что ими овладел космический вирус или могущество древнего бога, кажется более правдоподобным, чем оправдание, что просто так вышло, ведь экономика лежала в руинах, была высокая инфляция, а Гитлер оказался слишком убедителен.
А потом я вспомнил об одной из тех историй, которую давно хотел написать, но как-то не складывалось. И написать я хотел о подводной лодке-призраке. О гибриде корабля подводной «волчьей стаи» с Летучим голландцем.
В подводных лодках само по себе есть нечто захватывающее: сперва тянущийся месяцами поход, в котором сотня с лишним людей, теснящихся в стальной коробке, становятся легкой добычей для любого самолета и корабля, пока они не наткнутся на конвой и не затаятся под водой. Тогда подлодка становится хищником – тайным и опасным. Для идущего в тесном строю торгового корабля, набитого тушенкой, боеприпасами и кальсонами, залп торпед смертелен и почти неизбежен. Но потом в дело вступают эсминцы охраны, и подлодка снова превращается в жертву, уходит под воду и может только ждать, в то время как вокруг падают наполненные взрывчаткой бочки, а команде остается лишь молча смотреть на обшивку, из которой в любое мгновение может хлынуть водопад, и слушать чириканье гидролокаторов.
По каким-то таинственным причинам армия Третьего рейха до сих пор вызывает восхищение, даже у тех, кто, по логике, не должен питать к ней симпатии. Говорят, будто Гитлер был скверным художником – отвергнутым, недооцененным, со склонностью к китчу. Но о художественном обрамлении своего помешательства он тщательно заботился. Стоит заметить, что командиром он был не лучшим, поскольку в конце концов потерпел полный разгром, а политиком еще худшим, поскольку построил ад на Земле – но его армия до сих пор многим нравится. Даже тот, кто не имеет ничего общего с национал-социализмом, сочтет, что немецкий Stalhelm куда больше к лицу и придает более боевой вид, чем похожие на уродливые котелки головные уборы большинства войск по нашу сторону окопов. Пожалуй, именно благодаря этой двойственности, смешивающей воедино страх, отвращение и восхищение, случилось так, что для той антологии почти все писали о немцах.
Внимательный читатель заметит несколько отсылок к лучшей книге, когда-либо написанной о подводной войне – «Лодке» Буххайма. Это неизбежно. Мне не довелось служить на подводной лодке, но нечто столь вдохновенное, как «Лодка», не могло не оставить следов в подсознании.

ЧАСОВЩИК И ОХОТНИК ЗА БАБОЧКАМИ.  Путешествиями во времени я никогда не увлекался, но столь избитая парадигма стала для меня заманчивым вызовом. Рассказ, однако, никак не получался. Точнее говоря, я собирался написать его где-то за месяц, а увяз на полгода, которые до этого хотел посвятить написанию повести. В основном потому, что всяческие допущения, касающиеся путешествий во времени и изменений реальности, безумно сложны. Я знал, что хочу написать, но понятия не имел как. Меня терзали классические симптомы творческого кризиса, пока я не придумал очередного персонажа. Детектив Раймонд Гольцман сразу же поставил на ноги всю историю и нанял троих киллеров, выступающих под псевдонимами Абацкий, Бабацкий и Цабацкий. С этого момента фабула вдруг с треском сложилась воедино, все части начали подходить друг к другу и работать. Я многим ему обязан. Порой так бывает.

ПОЦЕЛУЙ ЛУАЗЕТТЫ.  Таково было одно из названий аппарата, разработанного, по легенде, доктором Гильотеном. В действительности чудовищная рама с падающим лезвием известна с древних времен, а более массово использовалась в Ирландии с 1307 года. Хорошо известна также четырехметровая гильотина из Галифакса, по прозвищу «Шотландская дева», которая применялась с 1286 по 1650 год. Именно о ней, предположительно, упоминал доктору Гильотену, искавшему гуманный способ совершения казней, доктор Луа из Хирургической академии. Отсюда и «Луазетта», однако название не прижилось. Еще аппарат называли «Национальной бритвой», «Народной мстительницей» – но остановились на «гильотине». Сам Жозеф Игнас Гильотен был казнен за пособничество роялистам в 1814 году.
Приняв участие в антологии о палачах, я понял, что не хочу писать чего-то, что могло бы стать «голосом в дискуссии о смертной казни» или чем-то подобным. Перед моими глазами стоял образ одного аристократа, о котором я когда-то читал. Этот человек, жертва террора, по пути на эшафот читал книгу, а за мгновение до казни загнул страницу на прерванном месте, будто собираясь в ближайшее время вернуться к чтению. Настоящий героизм. Так что воспользуюсь случаем и попрошу у него прощения за то, как я использовал эту выдающуюся сцену, поскольку в моей истории так поступает настоящий негодяй.
Когда я закончил собирать материал, то наверняка уже сам сумел бы построить и обслужить это адское приспособление, но заодно и нажил себе кошмарных снов.

БУРАН МЕТЕТ С ТОЙ СТОРОНЫ.  Один из самых старых рассказов в сборнике. Я начал писать его еще в ХХ веке, где-то в 1997 или 1998 году – в стол. Поляков тогда не издавали, существовали два журнала, которые покупали рассказы: один возглавлял я сам, и мне неловко было печатать собственные тексты, а второй был конкурентом. Я писал не спеша, история была сложна психологически и казалась мне весьма коварной. Собственно, из этого получалась целая драма, в которой были только два героя, запертых в сибирской избе. Речь шла о том, что либо один из них сошел с ума, либо другой, либо оба, либо существуют два мира. Микроповесть, скрещенная с искусством, с сохраненным принципом триединства вряд ли могла продаться где-либо к северу от Замбези, но меня это нисколько не волновало. Все равно мне негде было ее издавать. Я вспомнил о ней лишь в новые времена, закончил в течение месяца и продал в антологию Войтека Седенько «Альтернативные видения». Это рассказ о хороших русских. В фантастической среде их очень много. Встречи с ними всегда заканчиваются водкой и долгими разговорами, а потом на ум приходят размышления: как общество, порождающее столь симпатичных людей, одновременно способно породить столь неприятное государство? Появляется тоска о России, такой, какую мы хотели бы иметь в качестве соседа. Великой и богатой, но дружественной, без имперских амбиций. В чем-то похожей на Канаду.
Я встречал немало хороших русских, но прежде всего – Кира Булычева. Как раз тогда, когда я заканчивал «Буран…», пришло известие о его внезапной смерти. У меня не было иного выхода, кроме как посвятить ему этот рассказ. Надеюсь, что, где бы он теперь ни был, ему понравилось.
Отряхнув по прошествии многих лет рассказ от пыли, я обнаружил, что достаточно зашпаклевать самые большие щели, подкрутить винты – и он как-то работает и дальше.

FAREWELL BLUES.  Так уж бывает с блюзом, что его название плохо звучит по-польски. «Прощальная песня» не несет в себе соответствующих ассоциаций, так же как «St. James Infirmary» звучит лучше, чем «Лазарет святого Иакова». А рассказ нужно было написать в ритме блюза. Антология «Да здравствует Польша. Ура!» Клуба творцов пришлась на такое время, что рассказ о Польше или поляках ассоциировался главным образом с эмиграцией. То и дело кто-то уезжал или собирался вскоре уехать, и прощальных разговоров более чем хватало.
Многие считали, что отъезд – единственное лекарство от проблем, а я испытывал разнообразные сомнения. Вдобавок это рассказ о тревожной фазе развития цивилизации, которая во имя «здоровья и безопасности» прибегает к методам, свойственным скорее тоталитарным режимам. Здоровье и безопасность, определяемые и навязываемые чиновниками, воплощаемые в жизнь посредством камеры и дубинки, представляются мне настоящим кошмаром. Большинство эпизодов и самых странных правил, запретов и репрессий, описанных в этом рассказе, основаны на фактах. Законы и правила называются иначе, но события реальны и имеют место.
Еще одна идея, которую я решил вплести в эту историю, – ощущение, что, если когда-нибудь дело дойдет до контакта с иной цивилизацией, мы безоговорочно поверим во все, что нам скажут инопланетяне. Мы настолько не доверяем самим себе, что каждый пришелец извне кажется нам намного более заслуживающим доверия.
И еще я не мог удержаться от искушения написать историю, в которой появляются классические «летающие тарелки».

ВЫХОДНЫЕ В ОСЭКОЗЕ.  Это один из тех рассказов, которые лежат, постепенно дозревая, в дубовых бочках где-то на дне мозга и ждут – иногда несколько лет, иногда пару месяцев.
Когда Яцек Дукай сообщил, что делает антологию о Польше через пятьдесят лет – «PL+50», достаточно было ответить: «Слушай, а у меня что-то такое есть». Так что я откупорил бочку и вытащил «Выходные…». Не помню точно, когда я придумал этот рассказ, но помню почему. Он стал итогом размышлений, возникших у меня во время некоего диспута, может, даже полностью приватного. Когда-то, слушая распалившихся спорщиков, я осознал, что в большинстве вопросов люди с разными взглядами принадлежат к двум разным мирам, так как не способны понять друг друга даже на уровне значения тех или иных слов. Наша реальность столь уродлива именно потому, что она является попыткой найти компромисс между огнем и водой. Невозможно создать государство, которое одновременно будет уважать права личности и коллективистскую идеологию. Нельзя одновременно создавать «государство всеобщего благосостояния» и «тигра Центральной Европы».
Собственно говоря, это болезнь всей планеты, не только наша. Даже республиканцы и демократы ведут себя так, что создается впечатление, будто им нужны два разных государства. Думаю, ситуация лишь усугубляется, и потому мне пришло в голову в самом деле разделить их физически. Создать территории, на которых и те и другие смогут жить так, как хотят. Идея сама по себе сюрреалистичная, но уже случалось и нечто более странное. Герой посещает зону, которая сильно идеологизирована, так что высказывания разных тамошних персонажей могут казаться карикатурными, но могу поклясться, что все они подлинны. Я слышал их собственными ушами и читал собственными глазами. Каждое из них по отдельности вызывало лишь чувство протеста и легкое раздражение, но, будучи сведенными в единое мировоззрение, они выглядят гротескно. И тем не менее именно в такой форме они существуют, и некоторые люди им следуют.

ХОББИ ТЕТКИ КОНСТАНЦИИ, ПРЕМИЯ, НЕОБХОДИМАЯ ОБОРОНА, ДЕЛИКАТЕСЫ ВОСТОЧНОЙ КУХНИ, ПРАЗДНЕСТВО В ВЕНЕЦИИ, ТАКСИДЕРМИСТ, ТРЕТИЙ НИКОЛАЙ.  Все короткие рассказы были написаны по заказу журнала «Факт», приложения к одноименной газете, которое выходило около полугода, а его команда пыталась создать нечто, что не будет ассоциироваться с таблоидом и попадет к несколько иному читателю, чем обычные выпуски газеты, где рассказывалось о химическом составе бюста тех или иных звезд либо о том, с кем и как спят знаменитости. У меня остались приятные воспоминания, поскольку работа, заключавшаяся в написании классических short stories с регулярным интервалом для журнала, мне очень нравилась. Раз в месяц я садился за стол, сознавая, что должен сочинить рассказ примерно в десять тысяч знаков с неожиданной концовкой и готов он должен быть завтра. Сперва меня это пугало, а потом оказалось, что у меня вполне получается. Какое-то время спустя приложение закрыли как чересчур амбициозное и не попадающее в «фокусную аудиторию». Как я и подозревал, лишившись сроков и мотивации, я перестал писать раз в месяц один рассказ, хотя торжественно обещал себе, что буду так поступать и дальше. В итоге написал еще только один – «Деликатесы восточной кухни». Пока рассказики покупали, мне ничего не навязывали, лишь иногда сокращали их до размеров колонки, или слова, которые не понял менеджер, редактор заменял на более простые. В этой книге они представлены в чуть более длинных, «авторских» вариантах.
Я больше всего люблю «Третьего Николая», поскольку мне всегда хотелось написать святочный рассказ в рождественский номер какой-нибудь газеты. По сути, это классический святочный рассказ, но вовсе не вдохновленный Диккенсом. Вроде бы ничего особенного, но реализация мечты из области «мне всегда этого хотелось» многого стоит – и неважно, написание ли это святочного рассказа или езда на полном газу по гравию.

Сборник, который вы только что прочитали, создавался в течение нескольких лет. Рассказы попадали в самые разные антологии, пока до меня не дошло, что в наше время мало кто покупает все книги. И я почувствовал, что в том, чтобы собрать их под одной обложкой, есть глубокий смысл – примерно как собрать рассеявшуюся по свету родню за одним столом. Надеюсь, что, хотя некоторые из них могут быть вам знакомы, вы встретили их как давно не виденных друзей. Остальные же, думаю, стали для вас приятным сюрпризом.